Тут она замолчала, а затем заговорила снова прерывающимся от волнения голосом:
— Спи спокойно, дочка, мать позаботится о тебе. Мне придется выдержать бурю гнева твоего отца, но Бог даст мне силы. Клянусь, ему не удастся насильно выдать тебя замуж за этого человека!
Разразившись рыданиями, матушка рухнула на диван.
Лицо ее было покрыто смертельной бледностью и выражало невыносимое страдание, невольной причиной которого была я.
Я стала умолять матушку простить мне мои детские страхи, торжественно убеждая ее, что моя антипатия к барону Матифо вовсе не была столь непреодолимой, как я думала вначале. Я обещала ей привыкнуть к мысли о том, чтобы стать ему хорошей женой.
— Подумай об этом хорошенько, Киприенна, — сказала мне матушка, — если у тебя действительно хватит мужества не отказаться от своего решения, то тем самым ты избавишь нас от многих горестей и забот. В противном случае можешь быть уверена, что я всегда останусь на твоей стороне и сделаю все возможное для твоей защиты.
Все еще взволнованная разговором с матерью, я вышла в коридор, где неожиданно столкнулась с полковником Фрицем, который стоял рядом с дверью, из которой я появилась. Увидев меня, он тут же отступил в сторону.
Несмотря на все свое хладнокровие, он казался очень взволнован и, молча поклонившись мне, поспешно удалился.
Что он здесь делал?
Может быть, подслушивал наш разговор?
Должно быть, это предположение не лишено оснований.
Уверена, что это опасный враг, страшиться которого у меня есть все причины.
В шкатулке для драгоценностей я нашла вторую записку. Она хоть и была очень коротка, но более понятна, чем первая. Написана записка той же рукой и подписана двумя инициалами.
Вот ее содержание:
«Нам известны ваши враги, а так же характер угрожающей вам опасности. Нам надо поговорить с вами. Будьте завтра на Елисейских полях с белой розой в руке. Если вы выроните ее из окна кареты, то мы будем считать это знаком того, что вы готовы принять самую чистую и глубокую преданность, какую только человек может сложить к ногам ангела.
Ж. К.»Да, да, дорогая Урсула, именно «ангела» — там так написано. Когда я прочитала это слово, сердце чуть не выпрыгнуло у меня из груди от радости.
И все же я не поеду туда завтра и не уроню белую розу из кареты.
Хоть бы завтра пошел дождь!
Сейчас уже поздно.
Все небо затянуто тучами, вдали слышны раскаты грома. На качающиеся от ветра ветви деревьев упали первые капли дождя.
Я сижу у открытого окна и мечтаю.
Сквозь ветви каштана я вижу угол нашей улицы, тускло освещенный газовым фонарем. В неясном кругу света, отбрасываемого фонарем, я замечаю тень человека, неподвижно стоящего у стены.
Тут я поспешно отхожу от окна. Человек, не зная, что за ним наблюдают, протягивает ко мне руки, как бы желая удержать меня. Какое-то неясное предчувствие говорит мне, что я видела виконта.
Снова подойдя к окну и встав так, чтобы на меня падал свет, я делаю виконту повелительный знак рукой.
Он понимает, что я хочу сказать, низко кланяется мне и тихо уходит.
Гром прекратился, пошел проливной дождь. О, если бы он шел и завтра…
На следующий день рано утром матушка посылает за мной и велит поскорее одеться, ибо после завтрака хочет прокатиться вместе со мной в Булонский лес.
Мадам Потель уложила мне волосы. Эта женщина — настоящий художник в этом деле и лучше меня самой знает, что мне идет, а что нет.
— А теперь, мадемуазель, — говорит она, окончив свою работу, — не желаете ли взглянуть на себя в зеркало?
— Прекрасно, дорогая Потель, результат выше всяких похвал.
С левой стороны в волосах у меня красуется роскошная белая роза, трудно даже представить себе более прелестный цветок.
— Зачем вы украсили мою прическу этой розой, Потель? — недоуменно спрашиваю я.
— Разве она вам не нравится, мадемуазель? — наивно отвечает камеристка. — Цветок вам очень к лицу.
— Я предпочла бы обойтись без этой розы.
— Тогда придется сделать вам другую прическу, мадемуазель, — вздыхает она.
— Нет, дорогая Потель, давайте оставим все как есть. Мне и самой кажется, что роза очень идет мне.
Эта роза в моих волосах даст понять виконту, что я получила его записку, прочла ее и приняла это доказательство преданности.
Но, поскольку я не держу розу в руках и не выроню ее из окошка кареты, то тем самым ясно дам виконту понять, что согласна принять от него лишь это доказательство его преданности и ничего больше. Мысль эта приносит мне облегчение и я немного успокаиваюсь.
Светит яркое солнце, погода просто великолепная. Птички весело чирикают на ветвях деревьев и мне самой невольно хочется пуститься в пляс по комнате.
Я слышу шум экипажа во дворе, матушка зовет меня.
До свидания, Урсула, я так тебя люблю!
ГЛАВА XII
Аврелия
Полдень давно уже наступил, но в доме прекрасной Аврелии жизнь только что началась. Узкие лучи света, проникая сквозь закрытые ставни, освещают золоченую мебель из розового дерева.
В воздухе ощущается слабый аромат духов и благовоний, которым пропитаны портьеры и драпри. Спальня хозяйки пуста, но на неубранной постели еще сохранился отпечаток ее прекрасного тела и во всем чувствуется неуловимый след ее присутствия — в воздухе, которым она дышала, в предметах, которых касалась ее рука, в пушистом ковре, по которому ступали ее изящные ножки.
В одной из соседних комнат слышится приглушенный шум голосов. Если мы пойдем на него и поднимем тяжелую портьеру, то окажемся в большой столовой, изящно убранной в китайском вкусе.
Мраморный пол устлан тонкими циновками, на шелковых обоях вытканы изображения экзотических птиц, по всей комнате расставлены роскошные цветы и редкие растения. В огромном аквариуме плавают золотые рыбки, а прихотливо расставленные статуэтки изображают китайских мандаринов, лукаво подмигивающих раскосыми глазами и с аппетитом поедающих ласточкины гнезда.
Аврелия и Нини Мусташ завтракают, сидя напротив друг друга. Нини пьет кофе и стоящий рядом с ней небольшой графин с ромом пуст на одну четверть.
Аврелия беззаботно сидит на бамбуковом стуле, с легкой улыбкой наблюдая за подругой. Во взгляде ее смешались привязанность, ирония, гордость и легкое презрение.
— Послушай, что ты за женщина? — восклицает Нини, ставя на стол пустую чашку и подпирая голову руками.
— На этот вопрос легко ответить, — спокойно произносит Аврелия, — я женщина, много повидавшая на своем веку, много любившая, много ненавидевшая и много страдавшая. Таким образом, ничто женское мне не чуждо.
