Читаем без скачивания Когда ты рядом. Дар - Лин Ульман

Юхан утверждал, что однажды он проснулся от того, что гнойник кричал.

Когда Май поглаживала гнойник, Юхан говорил ей:

— Мы с тобой вместе зачали его. Я его вынашиваю. Мое лицо раскрылось, чтобы дать ему жизнь.

II. Зеркало

В общей сложности врачи прооперировали его тело семь раз. Они делали рентгеновские снимки и ультразвуковые обследования. Они осматривали его, прощупывали, разрезали и снова зашивали. Они обсуждали его на консилиумах и делали записи в журналах. Юхан Слеттен не был для них кем-то посторонним. Теперь он принадлежал к ним. Он принадлежал к людям в белых халатах.

Рядом с больницей стояли велосипеды, оснащенные детскими сиденьями, корзинами для покупок и большими блокировочными механизмами, которые обвивали колеса. Велосипеды говорили о том, что здесь есть также совсем другие люди. Здоровые. Люди, которые каждый день покидают больницу и уезжают домой, где занимаются всем, чем обычно занимаются здоровые люди. Для Юхана же, который теперь числился среди больных, больница стала домом.

Однажды, когда он прогуливался по больничным коридорам, его остановила женщина средних лет, которая спросила, как пройти к главврачу. Юхан знал, где находится нужный кабинет, он описал, как пройти, подробно и обстоятельно.

Женщина поблагодарила и заспешила дальше.

Теперь Юхан был гидом.

При жизни у него было трое друзей: Гейр Хернес, Одд Карлсен и Уле Торьюссен. Он часто вспоминал Уле Торьюссена, которого из тех троих любил больше всех. Журналист и коллега. К сожалению, его уже нет.

Когда-то давно Уле Торьюссен влюбился в молодую американку с темно-карими глазами и, опьяненный страстью, бросил свое место журналиста в отделе культуры третьей по величине газеты Норвегии, оставил жену и двоих детей (мальчика двенадцати и девочку четырнадцати лет) и переехал в Нью-Йорк, чтобы быть вместе с той молодой женщиной. Они прожили вместе полгода, а потом Уле Торьюссену указали на дверь. Он вернулся в Осло, помирился с женой, которая простила его ради детей. В газете он получил разрешение на должность заместителя по культуре на длительный срок (его старое рабочее место), так что мог содержать себя. Спустя четыре года он умер от лейкемии.

Уле Торьюссен мало что мог рассказать своему другу Юхану Слеттену о времени, проведенном в Нью-Йорке. Он был счастлив, говорил Уле, вплоть до того момента, когда его выставили за дверь. Самый же счастливый день начался ранним воскресным утром в мае, когда молодая кареглазая женщина послала его купить хлеба, кофе и газет.

Влюбленные жили в небольшой квартире на 73-й улице, поблизости от Центрального парка. Та женщина изучала литературу в университете, и они жили на деньги, которые она получала из дому. Уле Торьюссен же читал книги, готовил еду, убирал в квартире и жил на деньги, лежавшие у него на тайном счету, о котором не знала жена.

Вот что произошло в этот самый счастливый день в жизни Уле Торьюссена.

Он вышел из магазина на углу, где всегда покупал хлеб, кофе и газеты. (Всегда! Это была новая жизнь, а в новой жизни он всегда покупал хлеб, кофе и газеты в маленьком магазинчике на углу. Он также всегда садился на одно и то же место неподалеку от Строуберри Филдз в Центральном парке, когда выбирался почитать; и всегда заходил поесть в одно и то же французское кафе в Гринвич Виллэдж, когда хотелось полакомиться устрицами.)

Так вот, Уле Торьюссен вышел из магазинчика на углу, и тут его остановил турист — молодой человек с сумкой через плечо, в футболке с белыми рукавами, вне всякого сомнения, приезжий, — юноша спросил его, как пройти к ближайшей станции метро. Он мог спросить это у любого другого прохожего, рассказывал Уле Торьюссен, — несмотря на раннее воскресное утро, на улице было много народу. Люди шли на блошиный рынок на 77-й улице, гуляли с собаками или, как и он сам, вышли купить газеты и что-нибудь к завтраку.

Но юноша обратился именно к Уле Торьюссену, а не к кому-то другому. И Уле Торьюссен остановился и помог ему. Он объяснил, как пройти к ближайшей станции метро, он объяснил, как сделать пересадку, чтобы быстрее доехать до нужного места. Уле Торьюссен был гидом во всемирном метрополитене Нью-Йорка. Самый обычный маленький эпизод, который Уле с газетами под мышкой, с хлебом и кофе в пакете тотчас забыл, развернувшись на пути к 73-й улице, где был их дом. Забыл бы, если бы не одно обстоятельство. Ощущение счастья. Чувство, будто ты завоевал мир.

Все это было правдой.

Это он, Уле Торьюссен, был в Нью-Йорке. Он все здесь знает. И так было всегда.

Спустя несколько недель главврач отделения, где лежал Юхан, сказала, что его можно выписывать. Ее звали Майер, когда-то давно они были немного знакомы с Май. Майер напоминала ему балерину. Независимо от того, что она в этот момент делала, все ее движения напоминали танец. Она разговаривала ладонями и руками, всем телом. Кроме того, она была красивая, плоскогрудая, одетая под врачебным халатом во что-то легкое.

Обычно она приходила к нему и садилась на кровать. Она всегда проводила с ним много времени. И однажды произошло вот что.

Доктор Майер встала с кровати и двинулась в сторону окна. Юхан услышал звуки пианино. Слышала ли эти звуки она? Юхан хотел было спросить… слышит ли она? Это Чайковский?.. что-то из «Жизели»?.. Но он не смог открыть рта, не смог оторвать глаз от этой фигуры, которая стояла в лучах света, падавшего из окна. Вдруг она встала на цыпочки и сильно наклонилась. Ее тело согнулось в дугу. Это было прекрасное движение, полное совершенства. Юхан абсолютно не понял того, что увидел. Но когда Майер выпрямилась, он поблагодарил ее.

Она снова села на край кровати.

— Это из-за морфия мне кажется, что вы все время танцуете? — спросил он. — Может быть, все это я только вообразил?

— Нет, — ответила Майер, поправляя ему подушку. — Все так и есть.

И тут доктор Майер сделала новое движение рукой, которое означало:

— Наверное, вам пора.

Она улыбнулась:

— Во всяком случае, на какое-то время.

Она сделала ударение на последних словах. Жизнь там, среди здоровых людей, больше не была его жизнью. Но ему разрешили побыть среди них в последний раз. Боли уменьшились, тело Юхана Слеттена положительно отреагировало на лечение.

— Но, — сказала доктор Майер, которая в присутствии Май даже не помышляла о танце, — в случае чего, не мешкая звоните мне.

Май забрала своего тщедушного мужа из больницы, усадила в автомобиль и повезла прямо на дачу в Вэрмланд. Дача стояла особняком, возле озера, окруженная лесом, сразу за норвежской границей.

Это было спокойное место.

Всю первую ночь Юхан проспал, а утром занимался любовью с женой. Его истощавшее тело обвивалось вокруг тела Май, пока она осторожно не направила его мягкий член в себя и тихо застонала.

«Даже теперь, когда я в полумертвом состоянии, она получает удовольствие от моего тела», — удивленно подумал Юхан.

После этого Май занялась гнойником, промокнула его и осторожно поцеловала Юхана.

В то время ему так хотелось быть счастливым. Боли были несильными. У Юхана было такое чувство, будто ему удалось тайком ускользнуть из больницы. Но вслух он об этом не говорил, он не произносил: «Я улизнул из больницы». Юхан знал, что если скажет об этом вслух, то чудовище снова вернется к нему и отомстит. Лучше ступать осторожно, попробовать довольствоваться малым. Не стоит гнаться за большим, достаточно и немногого. Но даже крошечное наслаждение давалось ему с трудом, потому что в первое же утро в Вэрмланде Юхан проснулся с ячменем на правом глазу. Веко щипало, чесалось и гноилось, а кроме того, весь глаз распух. Шведская коллега Май выписала рецепт на глазные капли.

Юхан и Май сидели в гостиной, каждый в своем кресле. Он попросил у нее карманное зеркальце, чтобы разглядеть воспаление.

— Ты думаешь, это обычный ячмень или что-то другое? — спросил он.

Май сидела, склонившись над книгой. Она подняла взгляд.

— Обычный ячмень, — ответила она.

Юхан снова зажмурил глаз.

— Капли не помогают, Май.

— Должен пройти хотя бы день или два.

— Но сейчас щиплет еще сильнее, чем утром.

— Юхан, это обычный ячмень.

Юхан открыл глаз и почувствовал, как в веке пульсирует кровь.

— Думаешь, ничего серьезного?..

Май вздохнула:

— Нет. Обычный ячмень.

Юхан коротко засмеялся.

— Еще когда я был маленьким, я боялся ослепнуть. Я не собираюсь драматизировать, Май. Знаю, тебе кажется, что иногда я драматизирую. Но я всегда боялся ослепнуть. По-моему, на обычный ячмень это не похоже. Дело гораздо хуже. Это очевидно.

Швырнув книгу на пол, Май взглянула на Юхана:

— Юхан, у тебя обычный ячмень. Ты не ослепнешь. Не думаю, что это…