- Ты представитель дирекции, - вдруг обращается ко мне Ромул. - Пиши распоряжение: ставить табуны на зимовку у Сохатиного Носа!
Ромул сбивает меня с толку: имею ли я право отменять распоряжение директора совхоза? Старое предписание помполита разрешало мне принимать необходимые решения на месте, советуясь с бригадиром, на подотчете которого находились олени, и с ветеринарным врачом перегона. Но теперь мы получили прямое распоряжение директора - вернуть табуны.
- Дьявольщина! Да напиши ему... бумага все терпит! - загремел Костя.
- Ладно, Ромул, напишу распоряжение.
- Ну пиши, - невозмутимо говорит бригадир, закуривая свою обгорелую трубочку.
Чертыхаясь, я вытаскиваю записную книжку и огрызок химического карандаша. Написать распоряжение не успеваю...
Сверху слышится сдавленный крик Пинэтауна. Юноша скрывается за глыбой песчаника.
- Человек! Человек сложил! - пронзительно кричит он.
Молнией взлетаем на вершину. Пинэтаун, опустившись на колени, рассматривает странное сооружение из дикого камня.
Тур?!
Каменные башенки туров мне приходилось видеть на Кавказе, в студенческих альпийских походах. Достигнув трудной вершины, альпинисты выкладывают тур из камней и прячут внутри консервную банку с запиской о восхождении. Каменные туры на вершинах складывают также и топографы при съемке горной местности. Но здесь, в глуши Омолонской тайги, топографы еще не бывали, альпинисты и подавно.
Пинэтаун принимается разбирать башню, и вдруг из камней высовывается зеленое горлышко, закупоренное пробкой. Поспешно разгребая камни, вытаскиваем мутную от пыли бутылку. Сквозь зеленое бутылочное стекло просвечивает свиток бумаги.
- Везет вам на клады, - усмехается Костя. Он вспоминает письмо американского пирата, которое мы нашли летом на уединенном острове Колымской дельты.
Разбиваю бутылку, нетерпеливо разворачиваю бумажку и читаю:
Мария Контемирская вступила на сопку
Поднебесную 10 октября 19... года.
Liberte, Egalite, Fraternite!
Надпись выведена бисерным женским почерком. Год разобрать трудно цифры, выведенные карандашом, стерлись на сгибе шероховатой оберточной бумаги.
- "Свобода, Равенство, Братство"... - перевожу я.
Удивленно переглядываемся, не понимая, откуда в дебри Омолона, на сопку, не обозначенную на картах, явилась женщина. Женщина, написавшая боевой лозунг Великой французской революции.
Судя по сохранности письма, записку написали в этом году.
- Сегодня 7 декабря, - размышляю вслух. - Следовательно, Мария Контемирская вступила на вершину два месяца назад.
- Контемирская какая-то!.. Да что она, с неба на сопку свалилась? удивляется Костя.
- Непонятная история... Экспедиций здесь не бывало.
Вытряхнув из жестяной коробочки запасные спички, я осторожно вкладываю внутрь бумажку, прячу жестянку в камни и принимаюсь выкладывать разрушенный тур.
- Из фактории, однако, пришла, - спокойно говорит Ромул, махнув кисетом в сторону далекого Сохатиного Носа.
Глава 3. МАРИЯ
Распоряжение Ромулу пишу вечером после совета с пастухами. Мы все собрались в большой брезентовой палатке походного красного уголка. Пастухи часто приходили сюда отдохнуть после трудных смен на рубке оленьей тропы.
В палатке было уютно на ковре из оленьих шкур и тепло от раскаленной печи. Вместо поддувала ребята приладили железную трубку с отверстиями; вдвигая или выдвигая ее, они управляли накалом походного "центрального отопления".
Молодые пастухи горячо поддержали решение о зимовке у Сохатиного Носа; поворачивать табуны обратно на Колыму никто не хотел.
Движение оленьих стад к Синему хребту приостанавливалось. После размещения оленей на зимовку у озер Ожерелья (так окрестил Пинэтаун цепочку озер в ложбине исчезнувшей протоки Омолона) я решаю выехать с каюром на усадьбу совхоза и получить у директора согласие на штурм Синего хребта.
Как много неприятностей причинило мне вскоре это самовольное решение!
Ночью, после совета с пастухами, при свете луны и северного сияния, комсомольцы во главе с Пинэтауном прорубают просеку к озерам Ожерелья. Пинэтаун неутомим - почти сутки он усердно рубит лес, отказываясь отдыхать. Ему кажется, что каждый взмах топора приближает счастливую минуту встречи с Нангой.
Зимняя тайга, облитая лунным светом, переливается алмазными блестками, синеватые тени чернят светящийся снег, а снежная пыль, которую мы взметаем, клубится серебристым облаком. Долго прорубаем коридор среди спящей тайги.
И вот, свалив последние деревья, раздвигаем сверкающие снежные заросли тальника и выходим на лунное поле замерзшего озера.
Высоко-высоко над застывшей тайгой вонзаются в темную пропасть неба иглы северного сияния. Потухая и вновь загораясь холодным, наплывающим светом, они сходятся к зениту, в недосягаемой вышине.
Пинэтаун уходит вместе с пастухами отдыхать в стойбище. Мы с Костей остаемся на лунном озере и долго любуемся мерцанием иглистых лучей. Пять лет провел Костя в Заполярье и пять лет не устает любоваться живыми огнями Севера.
Золотой шар луны опускается на вершину сопки Поднебесной. Фирновые снега вершины тускло отсвечивают серебром. Далекий лесистый берег озера тонет во мраке. И вдруг чудится, что из этого мрака летят на озеро горсти рубиновых звезд.
- Искры, искры из трубы! - кричит Костя.
- Жилье? На берегу пустынного озера?
Искры летят низко над снегом, и Костя полагает, что вылетают они из трубы палатки. Не там ли поставил свой шатер лесной наездник, ускользнувший днем на сопки?
- Пойдем в гости? - спрашивает Костя, снимая с плеча карабин.
Противоположный берег озера не далее километра, рискованная ночная прогулка кажется заманчивой, и мы идем по твердому насту к мелькающим вдали огонькам.
Искры то гаснут, то снова вспыхивают во мраке. Наст, сглаженный ветрами, не скрипит. В торбасах наши фигуры, закутанные в меха, ночными призраками скользят по лунному озеру.
Луна прошла вершину сопки и осветила снежный лес на том берегу. Искры гаснут, и теперь мы шагаем к звездному ромбу Ориона, вдыхая чистый морозный воздух. Блистающее созвездие поднимается над лесом, там, где еще недавно мелькали искры.
- Смотри, прорубь.
- И пешня... Рыбаки?
- Видишь, сетку под лед пустили.
Действительно, пешня, лежавшая поперек проруби, обвязана концом обледенелой веревки. В тридцати шагах темнеет вторая прорубь. Рядом лежит колода, захлестнутая мертвой петлей подпуска. Сеть висит под толщей льда в воде между двумя прорубями.
- Недавно вынимали, вода не застыла, - шепчет Костя, оглядываясь на ближний берег.
Сноп искр вырывается из прибрежных тальников, освещая узкий проход, вырубленный среди лозняка. Стараясь не шуметь, идем утоптанной тропинкой сквозь полосу тальника. Очутились перед палаткой, слабо освещенной изнутри. Деревья снежными ветвями укрывают полотняный шатер. Искры летят из верхнего колена трубы, повернутого к озеру.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
