– Страшно-то как… А вроде уже и привыкнуть должна была, – пробормотала с седла Евлампия.
– К такому трудно привыкнуть, – ответил Ягайло. – Болота, подземелья, пустыни песчаные – не для человека. Сторониться их надо.
– Отчего так?
– Издревле повелось. Раньше людей мало было, не то что нынче. Вот и селились только в райских кущах, все неугодное стороной обходя. А мир пустоты не терпит. Там, где человек есть, он его собой наполняет. А где человека нет, там мир наполняет нечисть.
– А как же домовые всякие, они ж с человеком живут? – спросила девица.
– Домовые – не то чтоб нечисть. Так, серединка на половинку. А вот избу али терем оставить, чтоб он, зиму, скажем, перестоял, так к весне там такое заведется, что не приведи Господь. Сама знаешь.
– А если построен дом, но никто там не жил, говорят, еще хуже заводится, самая отборная нечисть, злобная и коварная. Правда то?
– Да я с нечистью как-то… – начал Ягайло.
Из болота глухо заухала выпь. Ягайло и Евлампия вздрогнули.
– Тьфу, пропасть, – сплюнул витязь. – Заканчивать надо такие разговоры, не доведут они до добра.
– Как бы до анафемы не довели. Ежели батюшка какой наши разговоры про домовых да лешаков услышал бы, такую бы епитимью наложил, век бы не отмолились.
– Да, сильны в нас корни, то верно, – кивнул Ягайло. – Как напоказ, так крестимся, а как до дела дойдет, так нечисть языческая сама в голову лезет.
– О, смотри, приехали, кажись, – ткнула пальцем Евлампия в вырисовывающийся в предрассветных сумерках большой терем о трех этажах за высоким забором. – Вроде про это место Никишка сказывал.
– Место-то вроде это, но уж дом-то больно богат. Нешто наш Никишка в таких хоромах обретается?
– Да, не беден. Но телега вон во дворе дареная стоит, – молвила Евлампия, заглядывая с коня во двор через глухой забор. – Точно. Никишкин дом.
Ягайло согласно кивнул и решительно направился к крепким воротам.
– Витязь, ты куда это? – подала голос с седла Евлампия.
– Так это… Постучать хочу, – удивленно ответил тот, занося кулак.
– Да погоди, спят все. Даже первых петухов еще не было.
Ягайло замер с поднятой рукой. Немного подумав, опустил. Огляделся. Нашел большую ветку и с размаху забросил ее через забор. С той стороны раздался захлебывающийся собачий лай.
– Вот теперь мы как бы и не виноваты, – улыбнулся он. – Если брехучих собак заводишь, будь готов к тому, что они тебя разбудят.
– На все-то у тебя ответы есть, – покачала головой Евлампия.
– На том стоим, – ухмыльнулся Ягайло, прислушиваясь к случившемуся во дворе шуму.
– Кто там балует? – донесся из-за забора хриплый со сна, но такой знакомый голос. – А ну пади, не то стрельну как!
– Из чего стрельнешь-то? Из палки? – захохотал Ягайло. – Никишка, хватит пужаных пужать, отворяй ворота.
– Ягайло, ты ль? – донеслось из-за ворот недоверчиво.
– Я, я, открывай. Да не один, с девицей Евлампией, если помнишь такую.
– Как не помнить, помню, – донеслось из-за ворот. – А пожаловали с чем?
– Да хватит уж гостей перед дверьми томить, открывай давай. – Ягайло для убедительности стукнул кулаком в ворота, отчего те заходили ходуном.
С той стороны задвигались тяжелые засовы. Заскрипели петли. Одна из створок распахнулась, на пороге возник Никишка в исподней рубахе до колен и босой. В одной руке он держал короткое ухватистое копье с широким, как лист, наконечником, другой вздымал над головой масляный фонарь.
– Так с чем пожаловали? – сварливо спросил он. – Отчего дом весь перебудили?
– Так помнишь, ты слово давал девицу у себя приютить, коли надо? – спросил Ягайло.
– Помнить-то помню и от слова не отказываюсь. Только не помню, чтоб уговор был до первых петухов являться. А вот про мзду помню, – по-купечески хитро и выжидающе прищурился Никифор.
– Так и я от своих слов не отказываюсь. По рублю за каждые три дня дать готов. – Витязь похлопал себя по тому месту, где у богатых людей обычно висит кошель.
– По рублю за три? – задохнулся Никифор.
– А ты кумекал по рублю в день содрать, песий сын? – подала голос молчавшая до того Евлампия.
– Никишенька, что ты, как татарин, незваных гостей в воротах держишь? – раздался из темноты мягкий женский голос. – Заводи их во двор, пусть все у коновязи оставляют да в горницу идут. У меня тесто уже поднялось, скоро хлеб будет свежий, а пока кваском напои.
В свет фонаря вступила женщина в длинном, до пят платье и замужнем платке. Высокая, почти на голову выше щуплого Никифора, плавная в движении и голосе. В крупных ее чертах таилась удивительная красота, неподвластная слову никакого Бояна[24].
– Конечно, Настенька. Сейчас. – Из голоса Никифора пропали резкость и задиристость.
Он ткнулся головой женщине в плечо, блаженно, словно кот, зажмурил глаза, постоял так мгновение и отошел в сторону.
Ягайло перешагнул черту, оставленную на земле створками, и ввел во двор коня, на котором восседала Евлампия, привычно закатавшая подол.
– Господи, – всплеснула руками Анастасия, – девочка же ранена!
Ягайло ждал, что Евлампия по склочности характера брякнет что-нибудь гадкое, но магия этой красивой, светлой женщины, казалось, подействовала и на строптивую девицу умиротворяюще. Да и самому Ягайле в ее присутствии стало как-то удивительно легко и спокойно.
Женщина, взмахнув рукой, как лебедь крылом, повернулась к дому, попутно усмирив ласковым словом двух брехливых псов с драными ушами, и исчезла из виду. Никифор завозился с тяжелыми замками. Он провел коня, куда было сказано, бросил поводья подскочившему белоголовому мальчугану, отчаянно трущему спросонья глаза. Принял на руки соскочившую с седла Евлампию и понес ее в дом. Поднялся по крутому крыльцу большого деревянного терема, обмазанного глиной и побеленного известью. Стараясь не зацепить о косяк, внес девицу в холодные сенцы, завешанные вениками и заставленные какими-то кадками и ведерками под крышками. Сквозь заботливо отворенную хозяйкой дверь пронес в горницу и усадил на большой ларь, покрытый волчьей шкурой со слепыми дырами на месте глаз.
Стены горницы тоже сплошь были покрыты шкурами разных зверей, изредка перемежающимися пучками лечебных трав для взваров и луковыми косицами. Несколько волков, огромный кабан-секач с явно приделанными позднее бивнями. Шкура медведя, еще совсем свежая, даже блеск в мехе еще сохранился. Ягайло провел рукой по жестким волоскам.
– Никишка, неужели ты его сам? – обратился он к вошедшему хозяину.
– А кто ж еще? – Тот гордо выпятил цыплячью грудь.
