3 мая 1954 года Президиум ЦК КПСС постановил:
«1. Поручить Генеральному прокурору СССР т. Руденко в связи с вновь открывшимися обстоятельствами опротестовать приговор Военной коллегии Верховного Суда СССР по делу Кузнецова, Попкова, Вознесенского и других на предмет его отмены и прекращения этого дела.
2. Принять к сведению сообщение Прокуратуры СССР, что дела в отношении членов семей, осужденных в связи с этим делом, пересмотрены и эти лица реабилитированы.
3. Поручить Комитету госбезопасности при Совете Министров СССР (т. Серову) и Прокуратуре СССР (т. Руденко) вменить в вину Абакумову и его сообщникам совершенное ими преступление — фальсификацию дела и учиненную ими расправу в отношении Кузнецова, Попкова, Вознесенского и других». (Известия ЦК КПСС. 1989. № 2. С. 124–137.)
Так в юридическом плане окончилось «Ленинградское дело».
Что же еще должен сказать автор?
О судьбах детей участников этой драмы — о детях Вознесенских, Кузнецова, Бадаева, Бояра, Таирова, а также Сталина, Маленкова, Берии, Хрущева.
Расстрел санкционировал Сталин. Но дав согласие на казнь, он еще целый час ходил по кабинету и о чем-то думал, потом распорядился связаться с Берией и сказал: «Я все-таки не верю, что Вознесенский мог предать, сохраните ему жизнь».
Берия ответил: «Они уже все расстреляны».
Помолчав, Сталин приказал: «Детей не трогать».
Племянник Вознесенского, приводя этот факт, свидетельствовал, что действительно двух дочерей бывшего председателя Госплана не арестовали, они остались в Москве и продолжали учиться. (Вознесенский Л. А. Истины ради. М.; 2004. С. 241.)
Правда, Берия в то время уже не руководил государственной безопасностью, и поэтому в этом звонке Сталина явно не было необходимости.
Как же сложились судьбы детей участников этой истории?
Сын Кузнецова Валерий во время ленинградской блокады (тогда ему было пять лет) оставался в городе; ему была пошита военная форма, в которой он стоял рядом с отцом на трибуне, когда тот выступал перед солдатами или моряками, что символизировало стойкость ленинградского руководства. Он был женат на дочери генерала армии, Героя Советского Союза В. Я. Колпакчи. Работал заместителем начальника Главлита СССР (цензура), затем в ЦК КПСС, был помощником члена Политбюро ЦК КПСС А. Н. Яковлева, занимался делами, связанными с реабилитацией.
В одном из интервью он поведал семейную историю:
«Хорошо помню день ареста отца. Было воскресенье. Он приехал к нам в Москву в военной форме из Перхушково. Ведь когда только разворачивалось „ленинградское дело“, ему на стол в ЦК ВКП(б) положили подписанное Сталиным решение об его освобождении с поста секретаря ЦК и о назначении председателем Дальневосточного оргбюро ВКП(б). Но то назначение вскоре отпало, и отца послали на курсы переподготовки политсостава при Военно-политической академии имени Ленина. Тогда-то он вновь и надел мундир генерал-лейтенанта.
В тот день неожиданно позвонил зампред Комитета парт-контроля Шкирятов и пригласил отца к Маленкову. Отец решил, что все наветы сняты и все образуется. Он почистил в ванной ботинки, надел гражданский костюм и пошел по улице Грановского в Кремль через Кутафью башню. А нам наказал: „Без меня не обедать!“ Мы подошли к окну, он обернулся и помахал рукой. Больше мы отца не видели. Его арестовали в кабинете Маленкова…
Через три-четыре дня после обыска нас с улицы Грановского выселили в квартирку из двух комнат в Староконюшенном переулке, видимо, дворницкую. Одна из комнат была и кухней, и ванной, лишь туалет был выгорожен. Парализованную бабушку по линии мамы, Анну Алексеевну, сыновья Микояна перевезли туда прямо в кресле. Кстати, отцу вменили в вину и женитьбу на поповской дочке. Но бабушку не тронули, оставили ей пенсию по инвалидности в 113 рублей, на которую мы и жили.
Через год как жену врага народа взяли и маму. Год держали на Лубянке, запирали в бетонный „куб“ (1x1x1 метр) в скрюченном состоянии, сутками не давали воды. Она не любила это вспоминать. Потом ее отправили во Владимирскую пересыльную женскую тюрьму, где сокамерницами были певица Лидия Русланова, писательница Галина Серебрякова и актриса Зоя Федорова. Русланова делилась с мамой посылками, которые ей присылал гражданский муж, мы же маме ничего послать не могли. Моей сестре Гале позволили работать уборщицей в школе, где она училась. Она была рада и этой работе. Мама, совершенно истощенная, вместе с вдовой Вознесенского вернулась в Москву в 1954 году еще до реабилитации отца, не зная о его гибели. Потом маме в качестве компенсации выдали солидную сумму денег и назначили персональную пенсию союзного значения. Но разве что-то компенсирует потерю близкого человека?
При обыске у нас в квартире изъяли все фотографии, прежде всего, неформальные фото ТАСС, где отец стоял со Сталиным. Конфисковали посуду, украшения. Потом ничего не вернули. Из наших вещей я видел лишь в Музее Вооруженных сил в Москве отцовское именное оружие — шашку в ножнах, украшенную самоцветами. На шашке было выгравировано имя отца как члена Военного совета Ленинградского фронта. Впоследствии удалось с трудом собрать кое-какие фотографии. Помог генерал армии Владимир Леонидович Говоров, сын маршала Советского Союза Леонида Александровича Говорова. В личном архиве маршала он нашел фотографии моего отца, которые Говоров сохранил, хотя это было делом более чем рискованным. Не все было лакейски однозначно даже в высоких кругах сталинского режима.
После ареста мамы было принято решение и о моей депортации. Знаю многих детей „врагов народа“, которых гноили в лагерях. Моя судьба оказалась иной. Когда на Старом Арбате около меня, 12-летнего паренька, затормозил черный ЗИС, я был готов ко всему. Меня молча посадили в машину и отвезли… на дачу Микояна в деревне Калчуга по Успенскому шоссе, где я пробыл почти год. Мне рекомендовали из дома не выходить, ибо территория огромная, бериевцы могли меня вывезти так, что никто бы и не заметил. И трудно было бы Анастасу Ивановичу меня вернуть. Из-за „домашнего ареста“ я даже пропустил в школе год. Зато перечитал всю роскошную библиотеку в доме Микояна и выучил армянский язык. Ведь мама Анастаса Ивановича и его жена говорили между собой по-армянски, перешивая мне костюмы сыновей.
Сталину, конечно, все было известно. И его знаменитая фраза „Сын за отца не в ответе“ относилась именно ко мне. Анастас Иванович никогда при мне не ругал Сталина, но говорил: „Не понимаю его. Зачем? Почему?“ Позже он искренне поддержал Хрущева в борьбе с культом личности и в реабилитациях. Анастас Иванович — очень порядочный человек. К моменту свадьбы моей сестры Аллы с его сыном Серго, зимой 1949 года, уже было принято решение снять Алексея Кузнецова с должности секретаря ЦК. Микояну даже звонил Каганович: „Ты с ума сошел, там уже все решено?!“ Отец, не желая создавать сложности для Микояна, сказался больным и на торжество на его дачу решил не ехать. Но Анастас Иванович позвонил и настоял. Отец сослался на расстройство желудка. Микоян отрезал: „Уборных на даче хватит“. Отец приехал и, будучи человеком оптимистичным, поддерживал веселье за столом…
Когда с отца уже сняли клеймо „врага народа“, я поступил в Институт внешней торговли, который потом слили с МГИМО. Хрущев тянул с реабилитацией Алексея Кузнецова по партийной линии. И в итоге все замотал. При Брежневе в стране уже возобладали иные тенденции. Лишь при Александре Николаевиче Яковлеве отец был восстановлен в рядах КПСС и в „деле“ А. А. Кузнецова была поставлена точка. Судьба впервые свела меня с с Александром Николаевичем, когда он, возглавив отдел пропаганды ЦК КПСС, пригласил меня на работу в лекторскую группу, но с назначением вышла заминка. Решение должен был утвердить секретарь ЦК КПСС Кириленко, но он отрезал: „Нам не надо, чтобы здесь мозолил глаза сын Кузнецова“. Яковлев — человек упрямый, дождался, когда Кириленко не было, и обратился к другому секретарю ЦК КПСС, Суслову, который общался с отцом, когда еще был главным редактором „Правды“. Суслов, неожиданно для этого сухого человека, сказал: „Сын Алексея Александровича? Конечно“. И утвердил меня в лекторской группе. Но тот же Суслов вскоре снял Яковлева с руководства отделом пропаганды ЦК КПСС за статью об интеллигенции, которую счел недопустимо либеральной. (Показательно, что эта статья „Против антиисторизма“, напечатанная в „Литературной газете“ в 1972 году, была посвящена разгромной критике с „партийных позиций“ т. н. „русского“, „почвеннического“ направления в современной литературе. — С.Р.)
Позже меня из ЦК отправили в замы начальника Главлита СССР, то есть цензуры. Когда же Яковлев вернулся в ЦК КПСС секретарем, он взял меня помощником. Работал я с ним, и когда он стал председателем Комиссии по реабилитации жертв политических репрессий…»(Журнал «VlP-Premier» 05–06/2009 http://www.vip-premier.ru)
