Сию записку рассудил я послать с человеком, а сам пошел в ряды искупать последние покупки, потом отослал письмо на почту, а после обеда ездил к Хитрову благодарить, но не застал дома.
Между тем дожидались мы из деревни лошадей для своей кареты, но как их еще не было, а нам надлежало поспешать, то в прибавок к своим наняли мы еще пару лошадей и успели еще в тот же день из Москвы перед вечером выехать.
Сим окончу я мое письмо, превзошедшее уже свои пределы, и, пожелав вам всего доброго, скажу, что я есмь, и прочая.
Декабря 9–го дня 1808 года.
ЕЗДА В БОБРИКИ
ПИСЬМО 159–е
Любезный приятель! Таким образом, кончив свои дела, отправились мы из Москвы и поехали опять в свое жилище с превеликим обозом; ибо вместо прежних трех повозок было с нами три кареты, коляска и две кибитки, так что весь наш кортеж походил с наружного вида на княжеский, а в самом деле был очень смешной. Все наши кареты и коляски запряжены были попарно, и на всех сидели только кучера, а лакеев позади их был только один–одинехонек. По счастию, стояла тогда сухая погода, и ехать было нам хорошо.
Подробным описанием сего нашего кратковременного путешествия не хочу вас никак обременять, а скажу только, что никогда в дороге не чувствовал я столько удовольствия, как в сей раз; однако не думайте, чтоб производило оное свидание и переговор с князем и лестные какие–либо надежды. О нет! Радоваться слишком мне не было еще причины, а удовольствие доставляла мне купленная мною в сей раз в Москве новая книга, славная поэма господина Битобе «Иосиф» {Поль–Иеремия Битобе — автор поэмы «Иосиф» (1763 г.) французский поэт (1732 — 1808). Поэма в прозе «Иосиф» пользовалась в свое время большим успехом.}.
Сию–то книгу читал я, лежучи спокойно на перинах, в большой новокупленной своей карете; и как вся она наполнена трогательными сценами, то по чувствительности своей не мог я читать ее, не утирая множества раз текущих из глаз моих слез, душевным удовольствием производимых.
Мы провели в сем пути не более полутора суток и приехали 15–го числа мая около–полден благополучно в свое любезное Дворяниново. Тут, как легко можно заключить, все домашние мои ожидали меня с великим нетерпением и, встречая нас, думали услышать от нас целые горы вестей радостных. Но, узнав все, принуждены были и они также умерить свои лестные надежды и вооружиться терпением в ожидании, что произойдет от моей дальнейшей езды в Бобрики.
Я застал у себя детей не очень здоровых. Сын мой Степан, которого я оставил больным в горячке, выздоровел; напротив того дочь лежала в сильной сыпи, а маленькой сын мой Павел был при смерти почти болен жестоким кашлем. Самый племянник мой был также нездоров и лежал сыпью болен.
Но меня все сие не весьма перетревожило. Предав однажды всю жизнь свою и все обстоятельства до ней относящиеся в полную волю, покровительство и распоряжение моему Богу, мог я очень способно сохранить душевное спокойствие, в надежде и уповании на его покровительство и в удостоверении, что он ничему без святых своих причин произойтить не попустит.
Поелику мне, в рассуждении приближающегося уже срока, назначенного к приезду в Бобрики, никак не можно было пробыть долго дома, ибо оставалось всего только пять дней; то, судя, что доведется мне пробыть в доме не более дней двух или трех, спешил я делать в доме все нужные и распоряжения и приказания на случай моей вторичной отлучки от дома, и думал воспользоваться к тому теми остающимися немногими днями; но не то вышло, что я думал, а мне предназначено было сделать еще одно дело, от которого могли проистечь небезважные следствия.
Еще в самой тот же день прислан был человек от г–жи Щербининой с просьбою, чтоб приехать нам к ней на утрие обедать, и мне как ни было недосужно, но не можно было ей в том никак отказать. Итак, ездили мы к ней и употребили целый день на езду сию и нашли у ней опять немалое собрание.
У г–жи Щербининой был тогда зять ее, г. Наумов, с дочерью и братом, и еще некто молодой человек Коробьин. Был также тут и сын ее, Андрей Евдокимович, бывший мне отчасти знакомым. А из госпож была наша родственница, г–жа Арцыбышева из Душков и г–жа Ладыженская.
С помянутыми мужчинами скоро у нас речь зашла о науках. Все они случились быть люди ученые или полуученые, или такие, которые в состоянии были говорить о науках. Они окружили меня и неведомо как любопытствовали узнать обо всем мои мнения.
Все они заражены были волтеризмом и Вольфнанскою философиею, которой пагубные следствия видел я паки в примере сына г–жи Щербининой, впадшего в глубочайшую ипохондрию, и произошло сие по милости французских учителей и воспитателей.
Сей достойной молодой человек был мне крайне жалок. Я сожалел об нем как об родном брате и увидев причину его несчастия, вздумал испытать, не могу ли я вывесть его из прежних мыслей.
По случаю упомянул я о новой Крузнанской философии и приписывал ей похвалы, какой она была достойна. Они все и не слыхивали об ней и были чрезвычайно любопытны узнать оную. Г. Коробьин только презирал ее, будучи слишком прилеплен к волтернанизму. Напротив того, г. Наумов был снисходительнее и всех лучше.
Мы много и долго с ними говорили; наконец, несмотря на все, удалось мне г. Щербинина так заохотить, что при отъезде просил он меня неотступно прислать к нему философию сию на посмотрение.
Не менее удалось мне прельстить и зятя г–жи Щербининой выдумкою своею о разделении земли на семь полей. Сей принудил меня обещать прислать к нему экономические книги, в которых сочинение мое о том было напечатано. Итак, расстались мы, сделавшись довольно, знакомыми.
По утру на другой день почел я за долг сдержать свое обещание и послать к г. Щербинину на показ весь философический курс г. Крузия.
Но тем одним я не удовольствовался; но как приметил в нем великое желание узнать, каким образом можно нам преодолевать свои страсти, что было лучшайшим пунктом новой философии, и что самое убедило его просить меня о присылке философии, то пришло мне в голову, что философия поможет ему мало ло причине, что была слишком высока и тонка и ему, не учась оной и не разумея в тонкость немецкого ученого языка, понять ее никак будет не можно; то вздумал я, ровно как чем побужден будучи, послать к нему вновь сочиненную мною книгу «О благополучии человеческом», сколько ее тогда было переписано.
Знал я, что она тем господам, а может быть и ему не покажется по причине противных их системе мыслей, однако отважился сие сделать в надежде, что может быть Всевышний тронет сердце сего погибающего человека и книга моя приведет его на лучшие мысли.
