Помимо этой погребальной комнаты, заставленной до самого верха шестьюдесятью саркофагами, мавзолей заключает в себе еще и подземелье — склеп, вырубленный в скальном грунте. Имена двух государей на двух закрывающих гробницы плитах могли бы послужить убедительным доводом в пользу идентификации подземного склепа в качестве царской усыпальницы.
В какой-нибудь сотне метров от этого выдающегося памятника погребального зодчества американские археологи из-под наносов высвободили частично еще один. Речь здесь может идти либо об отдельном здании, либо об элементе более обширного погребального комплекса. Здание это являет собой сложную структуру смежных комнат, выходящих на осевой магистральный проход, и проходов между отсеками внутри комнат. Город мертвых очень напоминает город живых, с его улицами, переулками и тупиками, — с тем, однако, различием, что первый спланирован куда более четко, чем второй. Комнаты, площадью от 4 до 9 квадратных метров, содержат десятки поставленных один на другой саркофагов. Ярусы гробниц, хотя не раз подвергались с эпохи Древности основательному грабежу, смогли тем не менее предоставить археологам предметы и тексты, восходящие к VIII–VII векам до Р.Х.
В 1997 году увидели свет еще три массивные конструкции{13}. Эти три могилы выглядят как крепостные башни, чьи глухие стены украшены погребальными масками — либо рельефными, либо, напротив, врезанными в камень. В середине некоторых плит, закрывающих собой саркофаги, проделаны отверстия, в которых крепится алебастровая голова — украшение довольно обычное и для других южноаравийских надгробий. Всего в трех могилах-башнях погребено около 170 покойников — с их посудой, статуэтками и прочими предметами. Многочисленные надписи, назвав имя усопшего, извещают также о его происхождении и социальном положении.
Описанная выше надгробная архитектура имеет некоторые параллели на Ближнем Востоке — сначала эллинистическом, потом греко-римском. В Пальмире башни-усыпальницы снизу доверху заполнены подобного же типа погребальными комнатами{14}. Эти семейные могилы служили последним приютом многим поколениям, причем сохранялась неприкосновенность каждого индивидуального «жилища». Самые роскошные из них, Йамбилика и Елахбеля, относятся к концу I века н. э., их предшественницы — к I веку до н. э., а насколько глубоко в прошлое уходят корни последних, остается неизвестным. Ряд ученых предположил: «дома мертвых» строились по образцу «домов живых». Однако им не хватало конкретного материала для подтверждения выдвинутой гипотезы, за исключением нескольких известных высоких и массивных зданий. Другие исследователи связывали пальмирские башни с некоторыми их предположительными прототипами в Западной Сирии. Открытие в Южной Аравии башен-домов и башен-усыпальниц (и те и другие относятся к VIII–VII векам до н. э.) могло бы предложить науке новые перспективы исследований; впрочем, не столь уж невозможно и то, что эстафету строительства такого рода надгробных сооружений Аравии передала Ассирия.
Сведения, проливающие хоть какой-то свет на стоимость строительства такого типа могил, очень редки. В Пальмире некто в надписи похваляется тем, что он один, без посторонней помощи, воздвиг башню-усыпальницу и передал ее своему потомству по наследству. В отношении же Ма'риба остается неизвестным, создавались ли там товарищества для финансирования строительства башен-могил или же эти башни строились отдельными лицами и потом распродавались по частям в розницу. Многие тексты свидетельствуют о приобретении четверти, трети или половины погребальной комнаты: некий Аби'амар приобрел и построил (?) четвертую часть ансамбля, состоящего из трех погребальных комнат; другое лицо купило один ярус из рядов саркофагов. Ввиду высокой стоимости башни-усыпальницы в Ма'рибе, более чем вероятно то, что строились они все же в складчину большим числом членов товарищества.
Образы усопших
Какие дары приносила семья своему покойнику, провожая его в последний путь? В принципе, это такие миниатюрные предметы, которые могли бы уместиться в узком пространстве саркофага: алтари для воскурения ладана высотой не более 12 сантиметров, очень маленькие ложки-черпаки, бронзовые тарелочки, бронзовые статуэтки, малюсенькие косметические коробочки, вазочки из стеатита или керамики и т. п. Усопший уходил в мир иной в окружении тех же предметов, среди которых он провел свою жизнь, но только в очень уменьшенных размерах, чтобы они смогли сопроводить его в жизнь потустороннюю, вечную. Среди набора предметов, кладущихся в саркофаг, значительную часть составляют… стелы. Либо целиком из асбеста, либо это асбестовая плиточка, вставленная в ложе из известняка{15}.
Среди предметов потустороннего пользования безусловный приоритет отдается портретам. Долгое время шел спор, кого эти портреты представляют — богов или усопших. Ныне он, кажется, окончательно решен в пользу последних: именно они смотрят со стел, а рядом — их имена. Их разнообразие поразительно: головы на длинных шеях, вмонтированные в основания с надписями; поясные скульптурные портреты, установленные на цоколях; статуэтки людей в позе молящихся и стелы в форме пластин, которыми запечатывается место хранения саркофага (установление даты последних остается под вопросом). Что касается голов на длинных шеях, вставленных в кубическое основание, то они, безусловно, относятся к классическому — сабейскому и катабанитскому — периоду. В ту пору катабанитские области (не только они, но они в особенности) во множестве производят такого типа алебастровые скульптурные портреты с указанием имени усопшего на их цоколях{16}: коренастые и не очень-то пропорционально сложенные тела, застывшие черты лица, «механические» жесты и костюмы, сводящиеся к простому платью, если портрет представляет не только голову, но и торс, хотя бы частично. Эти персонажи носят такие имена, как Лабу, Хайв, Абийада, 'Амми'али, Илишара… Другой тип, также весьма распространенный в Сабе и Катабане классического периода: портреты, стилизованные под погребальные маски, плоские и прямоугольные по форме. Алебастровая голова может быть либо замурована в нише из известняка, либо вмонтирована в ту пластину, что закрывает собой нишу для саркофага.
В более поздний период (I век до Р.Х. — I век после Р.Х.) на пластинах преобладают портреты. В отличие от моделей предыдущего периода их исполнение более искусно, одежда более легка, деталировка украшений и оружия более проработана. К этому типу принадлежит серия работ, которую археологи назвали «К богине» и которая представляет приносящих божеству дары{17}. Моделирование груди под складками одежды очень напоминает некоторые бронзовые статуи, несущие на себе явный отпечаток греко-римского влияния. Пластина, ошибочно названная первоначально «пластиной с молодым богом», в действительности представляет некоего Гавс'иля сына 'Асма в профиль, одетого в струящуюся складками тунику, украшенного браслетом и вооруженного кинжалом и длинным мечом.
Из всех произведений этого жанра наиболее примечательны алебастровые головы с чрезмерно увеличенными глазами, с глазами, в которые на месте зрачков вставлены цветные камни или стекло. Техника изображения бровей довольно сложна: алебастр на их месте вытачивался, выемка заполнялась минеральной смолой, которая, застывая, окрашивалась в желательный цвет. Рот узок, а борода иногда указывается мазками черной краски. Отсутствие головного убора объясняется тем, что шевелюра сначала формовалась из известкового раствора, а затем по ней, еще влажной, проводили гребнем. Доказательство, если в нем есть нужда, легко добыть при рассмотрении неповрежденных алебастровых голов, которых хватает в частных коллекциях. А вот самый известный пример: «Марьям» (фотография на обложке), найденная в 1950 году в некрополе Хайд ибн'Акиль. Ее глаза — инкрустированная ляпис-лазурь, укрепленная в голубой пасте; ее локоны должны были ниспадать на ее уши; ее прическа из гипса, спускающаяся по обе стороны лица, показывает хорошо уложенные волосы.
Последнее жилище
Объем информации, собранной по некрополям, обнадеживает. В нашем распоряжении и многочисленные надписи, и множество изображений, рельефов, стел, бюстов, алтарей для воскуривания фимиама, посуды. Дело за малым: всему собранному остается дать интерпретацию.
Так, посуды, найденной в могилах, конечно, хватает. Но где же хотя бы только следы элементов менее долговечных, а именно — пищи, которая могла бы вместе с посудой сопроводить усопшего в его путешествии в загробную даль? Помещенные в саркофаг предметы воссоздают, причем, скорее всего, в уменьшенных размерах, ту вещную среду, в коей покойный пребывал до своей кончины. Однако самой распространенной «мебелью» саркофагов остаются… стелы с именем покойного и, предположительно, с его изображением. Вместе с тем никак нельзя считать доказанным, что изображения на аравийских стелах (как и на подобных им у западных семитов) в самом деле передают действительный или хотя бы только обобщенно-идеализированный облик покойного.
