Его несколько удивило, что она не сделала никакой попытки поздороваться с ним. Казалось, она его даже не заметила. Однако летняя ночь не была такой уж черной, чтобы вовсе скрывать его от ее глаз. И даже если она его не видела, то не могла не услышать, ибо лишь несколько мгновений тому назад он довольно шумно споткнулся о большой цветочный горшок — один из тех шестнадцати, которые днем Ангус Макаллистер, без сомнения, во имя какой-то благой цели выстроил стройным рядом поперек террасы.
— Приятный вечер, — заметил он, грациозно опускаясь на балюстраду возле нее.
Ева на краткий миг повернула голову, а затем вновь уставилась во тьму.
— Да, — сказала она.
Бурной радости в ней не ощущалось, но Псмит не отступил.
— Звезды! — сказал он, указывая на эти светила благодушным жестом, в котором, однако, не было и следа покровительственности. — Яркие, мерцающие и, если мне будет дозволено так выразиться, расположенные с большим вкусом. Когда я был еще дитятей, некто, чье имя изгладилось из моей памяти, научил меня узнавать Орион. А также Марс, Венеру и Юпитер. Счастлив сказать, что эти абсолютно бесполезные сведения мной давно забыты. Тем не менее могу достаточно авторитетно утверждать, что вон та закорюка чуть-чуть правее — это Большая Медведица.
— Да?
— Да, безусловно, уверяю вас. — Заметив, что астрономия не вызывает у его собеседницы захватывающего интереса, Псмит испробовал путешествия. — По слухам, — сказал он, — вы днем побывали в Маркет-Бландингсе?
— Да.
— Прелестное селение! — Да.
Наступила пауза. Псмит вынул монокль из глаза и принялся задумчиво его протирать. Летний вечер, как ему почудилось, стал заметно холоднее.
— Что мне нравится в английских сельских местностях? -начал он снова. — А то, что власть предержащие, достроив что-либо, на этом кончают. Где-то в царствование Генриха Восьмого, как рисует мне воображение, старший каменщик похлопал завершающий дом мастерком и возгласил: «Вот, ребята, значит, Маркет-Бландингс». С чем его подручные, без сомнения, согласились, выкрикивая всякие красноречивые архаизмы, бывшие тогда в употреблении. И они ушли и оставили городок, и больше его с тех пор никто не трогал. Что я, со своей стороны, от всего сердца одобряю. Приют покоя. Вы согласны?
— Да.
Насколько позволяла темнота, Псмит вопросительно посмотрел на Еву сквозь монокль. Настроение, в котором он ее застал, было каким-то новым и странным. До сих пор, хотя она и чаровала его, уступая ему львиную долю диалога, все же они делили разговор в пропорции один к четырем. И хотя Псмиту нравилось, когда в беседах с другими людьми ему не мешали произносить длинные монологи, от Евы он ждал чуть большей словоохотливости.
— Вы придете меня послушать?
— Нет.
Некоторая перемена по сравнению с «да», но и только. Для того чтобы обескуражить Псмита, требовалось очень много, но и в нем радостная бодрость чуть поугасла. Тем не менее он не оставил своих попыток.
— Как всегда, вы демонстрируете безупречный здравый смысл, — сказал он одобрительно. — Трудно придумать более чешуйчатый способ коротать душистый летний вечер. — Он оставил тему чтения стихов. Интереса она не пробудила, это было ясно. Ей не хватало увлекательности. — Я тоже сегодня днем побывал в Маркет-Бландингсе, — сообщил он. — Товарищ Бакстер открыл мне, что вы отправились туда, и я последовал за вами. Не сумев отыскать вас, я завернул на полчасика в местный кинодворец. Там показывали одиннадцатую серию многосерийной фильмы. В финале индейцы, похитившие героиню, привязывали ее к жертвеннику и верховный жрец подбирался к ней с ножом. Герой же только-только начал карабкаться вверх по довольно-таки зловредному обрыву, торопясь прийти к ней на помощь. В заключительном кадре были крупным планом показаны его пальцы, медленно соскальзывающие с края каменного выступа. Серия двенадцатая на следующей неделе.
Ева глядела в летний мрак и молчала. — Боюсь, все кончится трагично, — сказал Псмит со вздохом. — Он ее спасет.
Ева обернулась к нему с угрожающей внезапностью.
— Сказать вам, для чего я отправилась сегодня в Маркет-Бландингс?
— Пожалуйста! — сердечно ответил Псмит. — Не мне допускать критику, но, по правде говоря, я уже давно ждал, когда вы поведаете мне свои приключения. Я ведь непростительно монополизировал разговор.
— Для того, чтобы повидать Синтию.
Монокль выскочил из глаза Псмита и заплясал на шнурке. Псмит не легко терялся, но это неожиданное сообщение вслед за странной односложностью ее предыдущих ответов его, бесспорно, несколько ошарашило. Впереди замаячили нежданные трудности, и вновь он поймал себя на нехороших мыслях по адресу этой проклятой бабы, которая вдруг возникала неведомо откуда. Какой безоблачной была бы жизнь, подумал он с тоскливой грустью, если бы у Ролстона Мактодда хватило ума остаться холостяком.
— А, Синтию? — сказал он.
— Да, Синтию, — ответила Ева. Настырная миссис Мактодд носила имя, удивительно приспособленное для того, чтобы шипеть его сквозь стиснутые зубы, и Ева этим воспользовалась в полной мере.
Псмиту стало ясно, что его милая собеседница находится в состоянии плохо скрытого бешенства и что на него вот-вот обрушится буря. Он напрягся, готовясь ее встретить.
— Сразу же после нашего разговора на озере в первый день, — сухо продолжала Ева, — я написала Синтии, прося, чтобы она немедленно приехала и остановилась в «Гербе Эмсуортов»…
— На главной улице, — вставил Псмит. — Знаю, знаю. Хорошее пиво.
— Что!
— Я сказал, что там подают хорошее пиво…
— При чем тут пиво! — воскликнула Ева.
— Конечно, конечно. Я так, к слову.
— Сегодня со второй почтой я получила от нее письмо, что она будет там днем. И я бросилась туда. Я хотела… — Ева засмеялась глухим горьким смехом такого калибра, который оказался бы не по зубам даже высокородному Фредди Трипвуду, большому специалисту по этой части. — Я хотела помирить вас. Я подумала, что, повидав ее, поговорив с ней, сумею свести вас вместе.
Псмит, хотя его и томило тревожное чувство, что он обороняется на последнем рубеже, все-таки собрался с силами настолько, что ласково погладил ее руку, которая, словно белый хрупкий цветок, лежала рядом с ним на балюстраде.
— Как похоже на вас! — прожурчал он. — Поступок, достойный вашего великого сердца. Но, боюсь, пропасть между мной и Синтией так глубока, что…
Ева отдернула руку, обернулась, и ее негодующий взгляд располосовал его.
— Я виделась с Синтией. И она сказала мне, что ее муж в Париже.
— Но почему, во имя всего святого, — сказал Псмит, продолжая мужественно отбиваться вопреки нарастающему ощущению, что он безнадежно отстает от заданного темпа, — но почему ей это пришло в голову?
— Вам правда интересно?
— Чрезвычайно.
— Ну так я вам скажу. В голову ей это пришло потому, что она получила от него письмо оттуда, — он умоляет ее приехать к нему. И только она кончила рассказывать мне про это, как я увидела вас из окна. Вы шли по улице, и я спросила Синтию, знает ли она вас, а она сказала, что никогда в жизни вас не видела.
— Женщины забывают так быстро! — вздохнул Псмит.
— Единственное оправдание, которое я могу подыскать для вас, — бушевала Ева полушепотом, поскольку кто-то вышел из дверей и терраса уже не была в их полном распоряжении, — что вы сумасшедший. Стоит мне вспомнить, что вы наговорили мне про бедняжку Синтию в тот день на озере, стоит вспомнить, сколько сочувствия я потратила на вас зря…
— Отнюдь не зря, — твердо поправил ее Псмит. — Оно потрачено вовсе не зря. Благодаря ему я полюбил вас еще больше, если только это возможно.
Ева полагала, что начала тираду, которой ей хватит, пока она полностью не изольет свое возмущение и не успокоится. Но эти немыслимые слова оборвали нить ее филиппики настолько непоправимо, что она могла только уставиться на него в изумленном молчании.
— Женская интуиция, — проникновенно продолжал Псмит, — несомненно, уже давно подсказала вам, что я люблю вас с пылом, для выражения которого в моем убогом лексиконе не найти достойных выражений. Справедливо, как вы хотели заметить, мы знакомы относительно короткое время, если измерять его днями и часами. Но что с того?
