- И все же, на всякий случай, проследите, чтобы эти коллекции итальянцев и фламандцев перевезли ко мне во дворец, - распорядился император, - Я завтра уезжаю в Москву, а посему можете временно разместить их в жилых комнатах. Граф Эссен кивнул, мол, сделаем.
- Василий Петрович, - обратился Николай к архитектору, - много ли народу пострадало?
- Два человека погибли при тушении пожара, из пожарной команды. Да еще двадцать три получили ожоги. Вдобавок, несколько дюжин рабочих дыму наглотались. Так как день был выходной, большинство рабочих разошлись по домам.
- Да, можно сказать повезло, - заметил император, - И сколько времени возьмет восстановление ущерба?
- Около полугода, - подумав, ответил архитектор, - Мы планировали закончить реставрацию и открыть музей через год; теперь придется отложить открытие еще на полгода. Хорошо, что восстановление второго этажа не потребует много средств, ибо часть залов и так надобно было переделывать. А необходимые материалы для этого уже заготовлены.
- И все я хочу увидеть смету, - попросил Николай, - прикиньте, что можно использовать из других проектов. Карл Иванович постарается вам помочь. Ежели понадобиться, часть материалов мы пришлем из Москвы. Ну, и раз я уже приехал, - улыбнулся император, - покажите мне завтра Новый Эрмитаж.
- С удовольствием, - улыбнулся архитектор, - Думаю интерьер вам понравиться.
- Вот и увидим, - ответил Николай, - А пока посмотрим план перестройки Михайловского замка. Василий Петрович кивнул, и положил на стол большую картонную папку с рисунками. Присутствующие придвинулись к столу и склонились над чертежами дворца, которому в скором будущем предстояло стать первым зданием Русского музея.
Глава 33
1837 год принес мне осознание того, что колеса истории порой невозможно вытащить из неезженой ими колеи. И бог его знает, кто делает историю, одна личность или массы, но по факту могу сказать, что даже заранее устранив ключевую личность, порой невозможно изменить результат. Просто на его место придет кто-нибудь другой и все пойдет по наезженному. Тоже самое и с энергией масс: практически невозможно ее перенаправить и изменить историю. Обычно, громким историческим событиям, таким как войны и революции предшествует этакий «накопительный» период, когда в обществе или между странами множиться противоречия. И чем дольше этот период, тем тяжелее что-нибудь потом предпринять. Поэтому я и старался провести преобразования, задолго до того, как станет поздно. Ибо в реальной истории освобождение крестьян в 1861 году и Столыпинская реформа, начатая в 1906 году, были осуществлены чересчур поздно. В итоге недовольство вылилось в революцию. Я же надеялся, что начав реформы на тридцать лет раньше, сумею сократить «накопительный» период и снизить напряжение в обществе. Увы, 1837 год внес свои коррективы в мой оптимизм. И хотя происшедшие события являлись скорее локальными, меня эти совпадения просто шокировали.
Первым звоночком стала смерть Александра Сергеевича Пушкина. Судьба поэта немного отличалась от известной мне по книгам. Я не покровительствовал ему, как мой реципиент, но зато, Александр Сергеевич не страдал так от цензуры. После перевода столицы в Москву, поэт переехал из Петербурга в Сергиев Посад, который облюбовали многие люди творчества, а на зиму переезжал в столицу, где он снимал квартиру в доходном доме.
Помня, что Пушкин был убит на дуэли в 37 лет, и, зная его год рождения, я легко вычислил, что его убили в 1837 году. Несмотря на то, что дуэли находились под запретом, и уголовным кодексом были приравнены к преднамеренному убийству, дворяне нет, нет, а стрелялись. После упразднения сословий, дуэль стала этаким отличием для дворян. В некотором роде как сепуку для самураев. И даже, несмотря на то, что за это светила казнь или пожизненное, этот вид фронды давал о себе знать.
Просьбу господина Дантеса о зачислении на русскую службу, я отклонил. Балов при дворе мы с Шарлоттой давали на порядок меньше, да и поэт с женой большую часть года проводили в Подмосковье. Отчего я считал, что жизни Александра Сергеевича ничего не угрожает, и был страшно доволен, что все так «элегантно» разрулилось. Но оказалось, что у судьбы свои законы. Поехав, несмотря на непогоду, по делам издательства в Сергиев Посад, Александр Сергеевич подхватил пневмонию, и при отсутствии антибиотиков, через неделю умер. И мое послезнание тут оказалось бессильно. 37 лет оказались для него роковой чертой, за которую он не смог переступить.
Второй звоночек прозвучал в ноябре 1837 года. О пожаре в Зимнем дворце, после которого все здание выгорело, я читал и даже помнил год, когда это случилось. После переноса столицы в Москву, дворец перестал служить императорской резиденцией. Поэтому, Зимний дворец и Малый Эрмитаж должны были стать основой громадного музейного комплекса, включающего в себя и строящийся Новый Эрмитаж, в котором планировалось разместить новые коллекции, за коими охотились мои эмиссары по всей Европе. Музей стал публичным - открытым для всех.
Ремонт Зимнего дворца начался в 1835 году и включал переделку всех перекрытий специальными металлическими конструкциями и огнеупорными материалами. А посему, я был уверен, что в этой реальности пожара не случиться. Но и здесь, как оказалось, я ошибался. Рабочие, чтобы просушить залы, в которых шел ремонт, зажигали жаровни. Вот от одной из них и случился пожар. Произошло ли это из-за разгильдяйства, или просто судьба, но в результате выгорел весь второй этаж левого крыла. Благодаря огнеупорным переборкам пожар не распространился далее и его довольно быстро потушили. Тем не менее, сгорели интерьеры таких гениев как Растрелли и Кваренги, что стало тяжелой утратой.
И хотя оба вышеперечисленных события не являлись событиями глобального масштаба, сам факт того, что они случились, и когда они случились, наводил на мысль о том, что и другие мои усилия, тоже, ни к чему не приведут, и, что я попросту неправильно оцениваю ситуацию. Но процессы были запущенны, и только будущее могло показать, смог ли я, хоть немного, повлиять на тектонические процессы истории.
Глава 34
Василий Петрович Копейников отхлебнул чаю из блюдца и вздохнул. Дело, которое ему предложили, было рискованным, но, в случае успеха, сулило солидную прибыль и достаток, которого он не видел уже много лет. Но ежели дело не выгорит, то вместо обеспеченной старости, Василию Петровичу светила необеспеченная бедность. Вот и раздумывал Василь Петрович, вложить ли последние десять тыщ рублев или же потихонечку их проедать, что он и делал в последние десять лет.
До крестьянской реформы Василий Петрович был мелким помещиком и имел два десятка душ в своем имении под Полтавой. Имение это принадлежало роду Копейниковых уже более сотни лет. Все благодаря прапрадеду, который, будь благословенна его память, сумел отличиться еще при Петре Алексеевиче, за что и был пожалован небольшим поместьем. С тех пор не многое менялось в жизни рода. Хозяевами они слыли рачительными и имение свое держали крепко, что позволило скопить небольшой капитал, который и унаследовал Василий Петрович, как единственный сын. Но тут грянула Крестьянская реформа и, в одночасье, Копейников лишился земли, оставшись лишь с усадьбой, и небольшим участком в пять гектаров. И хотя, как и многие соседи, он возмущался новым порядком, отнявшим у него источник существования, сделать что-либо он не мог. Ибо попробуй он сопротивляться, его бы живо прижали к ногтю вчерашние крепостные, как случилось с некоторыми соседскими помещиками. Так что Василь Петрович радовался уже тому, что бывшие крепостные не портили ему жизнь и не подпалили его усадьбу. Вчерашние холопы, почувствовав свою силу, нередко вымещали свою злобу на бывших хозяевах.
Три года Копейников жил в усадьбе, не решаясь ее покинуть, но сыновья росли, а дочь стала на выданье, и пришло время что-то решать. Оставаться далее в усадьбе, без источника дохода и среди озлобленных крестьян стало невозможно. Поэтому он продал свою усадьбу за полцены и переехал жить в Полтаву, где купил небольшой домик. Вскорости, он устроился писарем в местную управу, но на зарплату писаря тяжело поднять четверых детей, и деньги, скопленные поколениями Копейниковых, потихоньку таяли. Но вчера, после посещения Артема Ивановича, у Копейникова появилась надежда поправить свое положение.
Артем Иванович Захаренко был соседом Копейникова в прошлой жизни. И как Василий Петрович он продал свое поместье и переехал жить в город. Таких как они - вчерашних помещиков, в Полтаве жило много. Кто сам продал свое родовое гнездо, а у кого поместье окрестные крестьяне. Большинство устроилось чиновниками или открыло небольшие лавки. Каждый выживал, как мог. Захаренко, в отличие от многих, времени зря не терял. Два года он провел в Европе и не зря насмотрелся, как там как люди живут.
