и матерей, чтобы я не смогла взять их с собой на погибель. О, если я захочу, я найду достаточно доказательств их прегрешений! Ведь любая из них соскребала мох с могил и подсыпала в напитки обожженные волосы, чтобы муж воспылал к ней страстью или же, коль скоро об этом зашла речь, столь же страстно стремился в могилу. Мы балуемся этой мелкой повседневной ворожбой многие поколения, с тех пор как граф Бональдо поселил просветленных на склонах горы Интестини, которая, как скалистый утес, поднимается посреди бескрайнего моря мира, где нас ненавидят и считают еретиками, а наши предки, поддавшись посулам безопасности, последовали его желанию, отдав все последующие поколения на произвол вермилиона и страха.
Вы должны это понимать, синьор, потому что я вижу по вашим глазам, что вы выросли далеко отсюда, на берегу моря. Вы добровольно приняли в сердце одиночество – этот удел рыбака, отправляющегося ночью на промысел, но в вас все еще нет терпения неподвижно дожидаться рассвета. Вы предпочитаете приходить ко мне, терзая меня вопросами, мутить воду моей истории, что, как море, бездонна и имеет свои потоки, течения, мели и рифы. Вы не сможете переправиться через нее без моей помощи, потому что это я – лодка, нагруженная до краев поклажей, ценность которой вы пока не можете определить или оценить. Истина, а в данном случае истина моей истории, напоминает плоды с дальних островов Востока, которые имеют консистенцию прокисшего творога и воняют хуже конского навоза, но если закрыть их в бочке и перетерпеть год, твердеют и приобретают необычный, тонкий аромат. Монахи в монастырях юга долго думали, не списать ли эту метаморфозу на проделки нечистых сил, которыми языческая земля кишит, как наши пруды лягушками, но в итоге прислушались к зову своего брюха и с удовольствием кладут эти плоды себе на стол, так что, возможно, и вам довелось познать их несказанную сладость. Потому учтите, что и моя история может дозреть, как эти диковинные гнилые плоды, если вы позволите ей достаточно долго набирать силу и, конечно же, если не охватит вас страх – неразлучный спутник нашего уважаемого падре Фелипе; ведь я уже чувствую свой смертный час, тогда как он остается в неведении относительно собственного, и эта неопределенность подтачивает его как червь. Посмотрите, синьор, как он чешется под маской, когда входит сюда, и переступает с ноги на ногу, судорожно сгибая пальцы в кожаных ботинках. Неуверенность терзает его, как репейник, застрявший в бороде. И хотя вы назначили его моим судьей и стражником, он не властен надо мной и не может угадать, в какую сторону я поверну штурвал или кого еще я сделаю компаньоном в своем плавании, – и, как и другие, он опасается, не увидит ли он среди свитых веревок и сложенных парусов самого себя.
Больше я вам ничего не скажу. Несмотря на ваши обещания и колодки, которыми вы обеспечили мою безопасность, мне уже трижды давали хлеб, приправленный ядом, и все больше становится тех, кто жаждет моей смерти.
Да, синьор, я обвиняю вас в том, что меня пытались убить в камере сего трибунала, когда я была под его опекой, подсыпав в мою пищу ядовитые травы, а также пепел от сожженного нетопыря и костей мертворожденного ребенка. Возможно, вы желаете, чтобы я с благодарностью приняла тихую, нежную смерть, избавив себя и других от многих неприятных моментов? Иногда, любезный синьор, вы смотрите на меня как бы с обидой, хотя я с величайшим усердием стараюсь исполнять ваши желания и слишком охотно делюсь с вами каждой щепоткой подозрения или тревоги. Я делаю так, потому что, если я смотрю на вас достаточно долго, если вы забываете двигать руками над рабочим столом и чернила капают у вас с гусиного пера, как будто вы сами истекаете кровью, вы на мгновенье становитесь похожи на моего брата Сальво, молча сбежавшего из этой истории, а ведь без него она могла бы никогда не случиться. Ведь именно он, пусть и самый младший и слабый из нас троих, в ту далекую ночь уговорил остальных отправиться на поиски дракона. И знайте, синьор, что, когда меня накрывает усталость и я позволяю своему разуму блуждать, вы становитесь для меня как бы моим братом Сальво. И я тогда задумываюсь, отражается ли и в его глазах то же монашеское недоверие к миру – даже не простое лицемерие, которое, в конце концов, было бы легче снести, а убежденность, что вещи являются вовсе не тем, чем они являются, а скрывают в себе тайные формы, из которых они были отлиты, и это доставляет немалое огорчение. Мне очень жаль, синьор, что вы несете на себе такую ношу.
Далее обвиняемая Ла Веккья бросалась на землю, билась в нее головой и кричала таким громким голосом, что слов разобрать было невозможно. Затем она впала в оцепенение, из которого ее не удалось вытащить ни мягкими увещеваниями, ни искусством мастера Манко. Наконец из-за ужасного помешательства она была отведена в тайную тюрьму.
По указанию доктора Аббандонато ди Сан-Челесте, епископа сего трибунала, была составлена копия и вместе с описанием последних происшествий отправлена Его Святейшеству викарию Бьянки из Сан-Парете с просьбой дать дальнейшие указания.
Записано доктором Аббандонато ди Сан-Челесте, епископом сего трибунала, и засвидетельствовано его собственной рукой.
XX
В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в тайном зале трибунала, во вторник двадцать седьмого дня октября месяца, в праздник Святого Пагани, просителя подаяния, в шесть часов утра, доктор Аббандонато ди Сан-Челесте приказал привести из тайной тюрьмы женщину, именуемую Ла Веккья, что было сделано, а по причине недуга инквизитора Унги ди Варано, согласно более ранней инструкции, допрошена она была без свидетелей. Приведенная настаивала, что более ей нечего добавить в деле о смерти брата Рикельмо. Несмотря на побуждения, уговоры и убеждения доктора Аббандонато, она упорно отказывалась говорить. Осмотрена фельдшером трибунала и признана способной переносить меньшие муки, выдана мастеру Манко.
Я ответствую, что впервые увидела Рикельмо именно в тот момент, когда он решил спуститься со скалы под названием Верме в деревню. И вы не правы, когда утверждаете, что в этом путешествии не было его воли и решения, так как решение было принято магистром ордена, избравшим его, благословившим и отправившим в путь. Я знаю, что вы, монахи в сандалиях, имеете обыкновение подпоясывать свои балахоны, едва приходит весть о новом очаге ереси, и устремляться туда
