Читаем без скачивания Корректировщики - Светлана Прокопчик

Илья безразлично кивнул, сидя к нему спиной и даже не думая поворачиваться.

— Тебе не кажется, что ты не слишком вежлив?

— Ты пришел меня этикету учить?

Филька сел так, чтобы Илья оказался к нему лицом.

— Будь любезен, отвлекись. Если тебя, конечно, хоть сколько-то интересует поездка в Америку.

Начинается. Сейчас будет покупать. Илья посмотрел Фильке в глаза.

— Послушай, Илья, так нельзя. Ты демонстративно отказываешься от участия в любых акциях МолОта. И тут же — собираешься в Америку…

— Сам себе противоречишь. Стажировка — акция МолОта, и я в ней участвую.

— Потому что тебе это выгодно!

— Фил, не смеши. Покажи мне хоть одного активиста, который занимается партийной работой на голом энтузиазме.

Филька вздохнул, но злиться отказывался:

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

— Не понимаю. Я все необходимые условия уже выполнил. Средний балл соответствует требованиям, в летний стройотряд ездил. Общественной работой не занимаюсь, так извини, не говори, что не знаешь, по какой причине.

— Савельев запрещает?

— Времени нет. Я ж, как бы тебе сказать, еще и учусь. А в список “американцев” меня поставили на собрании группы, честным голосованием. И не намекай, что ты помог мне. Вы ж сами твердите, что у вас все честно. Вот и представь, что я в это наивно верю.

— А я не собираюсь требовать с тебя благодарности. Я пытаюсь понять, откуда у тебя такая неприязнь к МолОту вообще и к его активистам в частности.

— Нет никакой неприязни.

— Да? А тогда какого черта ты мало того, что сам не посещаешь наши семинары, еще и отговариваешь остальных туда ходить?

— Это тебе Цыганков сказал? Никого я не отговаривал. Меня спросили, что я думаю, я ответил. А они уж сами пусть думают.

— Илья, ты ж должен понимать, что они несознательные…

— Не должен. Это вы должны понимать. Вот объясни Цыганкову, что с людьми работать не угрозами надо. А ваши семинары мне как собаке боковой карман. Я политически, может, и получше тебя подкован.

Филька развел демагогию на тему хорошего и плохого поведения. Илья слушал, улыбался. Потом проникновенно сказал:

— Хватит болтать. Ты не за этим сюда шел.

Филька заткнулся. Посмотрел остро и спокойно:

— Так, да? Давай так. Я хочу, чтобы ты подумал о партийной карьере. Не на уровне группы, разумеется. Для начала — должность первого заместителя. Моего. Это уже не общественная работа, там и зарплата предусмотрена, и льготы. С Савельевым вопрос я утрясу сам. В конце концов, Служба задолжала мне личного блокатора, положенного мне как антикорректору четвертой ступени.

Илья дернул бровью, демонстрируя вежливый интерес.

— Я заинтересован в том, чтобы мой блокатор был не только сторожем — Поля от меня или меня от Поля, — но и моим партнером. Единственным по-настоящему доверенным лицом. В обмен я предлагаю все. Буквально все. Карьера, власть… МолОт — организация серьезная, но на самом деле-то это просто детский сад для будущих лидеров Партии. Через два года меня переводят в Иркутский обком Партии, и ты поедешь со мной. Ты объедешь весь мир. Служба никогда не даст тебе такого будущего, какое может предложить Партия. И при этом ты не станешь в рядах своих перебежчиком. Наоборот — такого рода союз убьет в корне все слухи о якобы непримиримых противоречиях между Партией и Службой. В конце концов, вполне в возможностях Партии повлиять на Президента при назначении директора Службы. Хочешь сказать, ты, корректировщик, будешь плохим директором? Ты сможешь наладить нормальную работу, опираясь на мощь не только Службы, но и Партии.

— А почему я?

Филька встал, сунул руки в карманы, покачался с носка на пятку:

— Знаешь, если бы мне был нужен только заместитель, из всех ваших я бы охотней всего взял Царева. Администратор от Бога. Но речь о моей жизни. И о моем будущем. Поэтому ты. Потому что ты ненавидишь антикорректоров. А я не хочу пользоваться этими возможностями. Вообще. Никогда. Ты сможешь меня остановить, если я в какой-то момент потеряю над собой контроль.

— Странно.

— Напротив. — Филька покачал головой. — Те, кто могут править Поле, — немного не люди. Ты это знаешь. Обыкновенный человек не имеет выбора, кем стать. Что бы он ни делал, он будет человеком. И только. Корректировщик может выбирать. Быть ему человеком или олицетворять Поле. На что может рассчитывать антикорректор? На положение беса, черта, приспешника Сатаны, если пользоваться христианской терминологией? Так вот, я хочу остаться человеком. А ты мне поможешь.

— Ошейник, — предложил Илья. — Надежно. При любой ступени.

— Не хочу. Только сам. Чтоб когда я окажусь там, — Филька показал глазами на потолок, — мне не было стыдно смотреть Им в глаза. Или что там у них вместо глаз.

— Совесть корректировщика? — понимающе спросил Илья.

— Она самая.

— А если Мертвый шквал?

Филька развел руками:

— Как любой нормальный человек, я приложу все усилия для спасения своего биологического вида. Только как человек, понимаешь? Не как корректировщик, для которого человечество обезличено, а как человек.

Илья поймал себя на мысли, что Филька в чем-то ему симпатичен. По крайней мере, он был понятен. И не вызывал того отвращения, которое обычно вызывали антикорректоры, гребущие под себя.

— Ничего не выйдет, — честно сказал Илья. — Я корректировщик. У меня другая задача. Я слишком давно в этом. С двенадцати лет. И я давно не могу воспринимать себя как человека. Мне даже притворяться уже трудно. Ты спрашиваешь, почему я не занимаюсь партийной работой. Не могу. Уже не могу работать с людьми… на вашем уровне. Я работаю как корректировщик.

Филька понял. Отвел взгляд, покивал, облизнул губы:

— Я понял. Хорошо. — У двери остановился, заговорил, стоя спиной к Илье: — Я сразу хочу предупредить: этот наш разговор никакого отношения к стажировке не имеет. На самом деле списки отъезжающих давно утверждены. И все документы выписаны. То, что для вас все зависит от оценки за политологию, — чушь. Как бы вы ни отвечали, у экзаменационной комиссии есть списки, и там уже проставлены ваши оценки. Нужные оценки. Я тебя только об одном прошу: не наглей и готовься нормально. Чтоб экзаменатору не пришлось натягивать очевидную двойку на четверку. У тебя там стоит четверка, подготовься на эту оценку, ладно? А остальным “американцам” в вашей группе не говори ничего. Кроме тебя, едут еще Голикова, Слободкин, Птицын и Цыганков. Ну, Ваську в расчет не бери, я его сам заставил в кои-то веки вызубрить хотя бы половину билетов, так что свою оценку он заработал честно.

— Так всегда делается? Загодя определяется?

— Конечно, — согласился Филька. — Приходит разнарядка из обкома, где ясно сказано, кого будем поощрять в этом году. Когда детей из неполных семей, когда женщин, когда еще какую категорию населения. Под поощренцев отводится квота в тридцать процентов группы. В этом году было приказано уделить особое внимание сотрудникам Службы информационной безопасности и лицам, сочувствующим принципам Службы. Я сходил к Савельеву, обсудил с ним список и отправил его в обком на утверждение. Вот тебе и все секреты.

Взялся за ручку двери. Илья неожиданно сказал:

— Никто из корректировщиков не воспринимает человечество как обезличенную массу. Наоборот. Все эти миллиарды незнакомых людей, стоит только коснуться Поля, вдруг превращаются в твоих младших беспомощных братиков и сестричек. Полностью зависимых от тебя. И ты их тянешь на себе. Потому что любишь. Потому корректировщики так часто мрут от психоэнергетического истощения.

— Да? Не знал. А ты все-таки подумай о том, что я тебе сказал. Насчет карьеры. Это место я оставлю за тобой.

— Не стоит. Меня политика нисколько не привлекает, веришь?

— А что тебя привлекает? — заинтересованно обернулся Филька.

— Хочешь узнать, сколько стоят мои тридцать сребреников? — усмехнулся Илья. — У тебя столько нет, честно. И вся Партия не может мне дать того, чего я хочу.

— А Служба?

— Потому я в ней и работаю.

— Ну ладно. А если все-таки Партия сможет?

Илья скептически покачал головой.

— Жаль, — искренне сказал Филька.

— А инициацию я тебе купирую. Если рядом окажусь, конечно. В минус выложусь, но купирую. Это обещать могу.

— И на том спасибо, — бросил Филька на прощание.

Илья чувствовал себя смертельно уставшим. Вытащил обязательный флакон фристала, бросил в рот три капсулы, разжевал, не запивая. И так сойдет.

25 апреля 2083 года, вторник

Селенград

Оля через ступеньку скакала на пятый. Навстречу ей спускался Илья.

— Привет! — обрадовалась она. — Как сдал?

Он с кривой усмешкой показал три пальца. И продолжал спускаться, не проронив ни слова. Оля не поверила, не может быть, чтоб он провалился, он же вчера был уверен, что сдаст госник если не на “отлично”, то на “хорошо” — уж точно. Он был уверен, что поедет в Америку на стажировку.