Строй сразу распался. Часть лошадей рухнула, еще несколько лишились всадников, а остальные испуганно рванули в разные стороны прочь от дыма и грома. Орлов видел, как несколько человек сумели справиться со своими скакунами, собрались в одном месте и, невзирая на ружейную стрельбу, подобрали чье-то тело.
Сердце дрогнуло в недобром предчувствии. Александр постарался отогнать прочь нарождавшуюся догадку. Благо, времени уже не было.
– Эскадрон! В атаку! Марш-марш!
Приказ немедленно подтвердил эскадронный трубач Фомин, и, повинуясь команде, гусары вынырнули из балки, привычно на ходу образуя развернутый фронт.
Несущийся впереди взвода Орлов видел, как турки лихорадочно разворачивают пушку.
Кони перешли на карьер, и позиции стремительно приближались.
Артиллеристы успели дать выстрел раньше, чем навели орудие на цель. Картечь просвистела над головами гусар, лишь придав им боевого пыла.
Нервы янычар прикрытия не выдержали. Им бы встретить атакующих частоколом штыков, но наиболее малодушные рванули прочь, другие попятились, и вместо ровной и опасной линии в конце пути гусар ожидали нестройные колеблющиеся островки небольших групп.
Память редко удерживает подобные моменты, их почти не воспринимает сознание. Здесь же Орлов прямо почувствовал, как острый клинок врубается в беззащитную плоть, выныривает наружу, окрасившись красным, потом – опять.
Какой-то турок подскочил, попытался достать штаб-ротмистра штыком. Дурак. Длинным ружьем надо орудовать, удерживая дистанцию. Здесь же достоинство оружия превратилось в недостаток. Янычару не хватило места. Орлов привстал на стременах и обрушил на храбреца рассекающий удар.
Он именно не зарубил, а разрубил противника. От правого плеча к левому боку. Впервые в жизни раздвоил податливое человеческое тело и радостно заорал, направляя коня вдогонку очередной убегающей фигуре.
Душа жаждала крови в отместку за екнувшее недавно сердце и старательно загнанное внутрь ощущение возможной утраты. Все прочие чувства были забыты. Александр здорово бы удивился, если бы сейчас кто-нибудь попытался завести с ним разговор, скажем, о любви. Он просто не помнил, что существует нечто подобное. Да и не стал бы никого слушать. Никакие слова не имели смысла. Лишь движение. Догнать, изловчиться, рубануть, радуясь очередному рухнувшему врагу.
Счета он не вел. Но когда сквозь кровавую пелену в мозг сумел прорваться зов играющих отбой труб, а противники перед Орловым исчезли, оказалось, что сабля покрыта кровью по самую рукоять.
Сознание возвращалось. Штаб-ротмистр принялся оглядываться в поисках своих гусар. В посетившей его первобытной ярости не было места даже для привычного чувства локтя. Словно кто-то на небесах выставил Орлова одного против многочисленного противника и приказал победить в одиночку.
Как ни странно, большинство гусар из взвода находились рядом. Судя же по дорожке из валяющихся тел – все это время они неслись за командиром, повинуясь примеру и кроша в капусту всех встречных-поперечных. Даже Лопухин, формально к взводу не принадлежащий, находился тут и с несказанным удивлением на бледном без единой кровинки лице разглядывал покрасневший клинок.
Вытирать саблю о конскую гриву Орлову не хотелось, потому он углядел валяющийся на земле кусок тряпки, скорее всего – обрывок чьей-то одежды, подцепил его с седла острием клинка и принялся тщательно чистить оружие.
– Что, Лопухин? Отведала твоя сабля кровушки? – спросил Александр между делом.
На душе вновь стало неспокойно, хотелось как можно скорее узнать, кого подбирали гусары, но в свое время Кондзеровский учил тогда совсем юного Орлова, что офицер ни при каких обстоятельствах не должен демонстрировать свою слабость перед подчиненными. Потому голос штаб-ротмистра звучал нарочито-бодро, с этакой бравадой.
Гусары заржали, словно услышали нечто очень смешное. Лишь юнкер чуть смутился, но справился с собой и отвечал даже весело, будто подобное доводилось ему делать не раз и не два:
– Отведала, господин штаб-ротмистр. Просила давать ей такое угощение почаще.
– Молодец! Будет из тебя толк! – под повторный смех гусар прокомментировал Орлов.
Вокруг становилось людно. Появились гусары из двух других эскадронов, казаки, даже егеря и мушкетеры. Бегом последние бежали, что ли?
Пленных турок собирали в стороне, кто-то из казаков уже привычно рыскал в поисках добычи, где-то звучали команды и грохотал барабан… словом, была типичная картина победы.
Аппель позвал гусар к эскадрону, и Орлов махнул рукой людям, призывая подчиниться властному зову.
Перед самым строем к штаб-ротмистру подскочил взбудораженный Репнинский и тихо шепнул:
– Орлов, слышал? Подполковника убило!
– Как?! – Втайне Александр был готов к этому, но так хотелось верить в собственную ошибку!
– Картечью прямо в сердце, – сообщил корнет, хотя вопрос был скорее риторическим.
Кавалеристы уже привычно строились в две шеренги, офицеры занимали положенные места, но продолжения боя не предвиделось за полным разгромом неприятеля, и Орлов позволил себе некоторую вольность.
– Ваше высокоблагородие! Разрешите к Кондзеровскому.
– Я с тобой, Орлов. – Мадатов сделал знак Мезенцеву принять командование и направил коня куда-то в сторону. Видно, майор уже успел узнать, где находится командир.
Его информация оказалась правильной. Среди поля рядком лежало человек семь или восемь гусар, а чуть отдельно – два офицера. Узнать одного из них так сразу спешившийся Орлов не смог. Все лицо убитого превратилось в кровавую маску, похоже, весь череп был расколот, а по мундиру поди так просто разбери…
Зато Кондзеровскому повезло намного больше. Если это можно считать везением. Доломан был разорван на груди, но голова не пострадала, лишь кивер подевался куда-то, и легкий ветерок чуть шевелил седеющие волосы. Смерть разгладила складки на лице, и старый вояка выглядел спокойным и умиротворенным, как будто до конца исполнил положенный долг и теперь прилег отдохнуть. Душа же пустилась в те края, где нет печали и воздыхания, но ждет встреча с ушедшими ранее друзьями.
– Сказали, до последнего пытался спорить с начальством, – с вдруг прорезавшимся акцентом взволнованно произнес Мадатов. – Только приказ…
«А ведь он знал», – почему-то решил Александр. Хотя дудки. Картечь – такая же дура, как и пуля, и никто не знает, мимо кого она пролетит, а кого решит сразить наповал.
Но вот это напоминание перед уходом эскадрона…
Лицо Кондзеровского стало вдруг расплываться, и склонившийся над ним Орлов не сразу понял, что виноваты в том выступившие на глазах слезы.
