Она предоставляла ему право начать разговор, а уж последнее слово останется за ней. Что-что, а поставить себя Наташа умела, знала — для хорошенькой женщины рангов и чинов не существует.
— Ну что вы молчите? — Лицо шефа стало не просто усталым, но и обиженно-недовольным.
Пора! Наташа подошла еще ближе, оперлась руками о стол серьги-колючки сползли с плеч и повисли на длинных нитях, задрожали.
— Я насчет отпуска, Михаил Максимыч. Деньков на пятнадцать, с понедельника.
Начальник вздохнул, оторвался от ногтей.
— Сколько раз вы в этом году были в отпуске?
Наташа томно закатила глазки, склонила голову набок.
— Не слышу.
— Ну-у… — руки оторвались от стола и изобразили что-то неопределенное.
Сама Наташа смотрела прямо в начальственные глаза и улыбалась уже откровеннее.
— Так сколько раз вы были в отпуске в этом году, я вас спрашиваю? — Михаил Максимович убрал колено, остатки расслабленности покинули его — на волевом, портретном лице появилось выражение значимости и уверенности.
— Ну два, — немного раздраженно, но не переставая улыбаться, ответила Наташа, — вы же понимаете…
— Все, разговор закончен, не мешайте работать. — Михаил Максимович выразительно указал глазами на дверь и принялся ворошить бумаги на столе.
Наташа выпрямилась.
— Ничего я вам не мешаю, не надо! Мне отпуск нужен срочно и обязательно. Ну что вам, веские причины подавать? Для чего? Вы, Михаил Максимыч…
— Выйдите из кабинета, я вам говорю, и никаких отпусков. С ума сошли — очередная коллегия на носу, а они в отпуска. Михаил Максимович осекся, подумал — не слишком ли круто он взял, надо было как-то свести к шутке, наобещать целые горы на будущее. Нет, пора девчонку приучать к порядку. — Тем более уже дважды гуляли в этом году. — Он еще немного помолчал. Застегнул пиджак, поправил галстук. — Отпуска оплачиваемые были?
Наташа молчала, барабанила длинными и тоже зеленоватыми ноготками по полированной поверхности дорогого, редкого стола, который с невероятными трудностями вырвал для Михаила Максимовича из цепких объятий одного подмосковного музейчика его подручный, и ждала. Она-то понимала, что это лишь вступление. А вот сам начальник и не догадывался — к чему может привести его несговорчивость. Зазнался, выкобенивает из себя незнамо что, думала Наташа, вроде бы слушая Михаила Максимовича, а сам занесся, забывает, что он под богом ходит, ну ничего, мы его об землю, отца родного, так приложим…
— Конечно, оплачиваемых, как же иначе. Да и не выйдет с вами иначе, ведь вы свое не упустите, вырвете! Да и не только свое. — Михаил Максимович понял, что несет лишнее, и замолк. Он со страдальческим выражекием поднял глаза на Наташу. — Ну неужели вы не можете меня понять? Вы что думаете мне все позволено, все в моей власти? Ошибаетесь, дорогуша.
На всякий случай Наташа решила испробовать предпоследнее средство — лицо ее сморщилось, губы надулись, и из зеленого глаза выкатилась на щеку этакая с прозеленью слеза.
— Мне очень надо, — сказала она горестно, — очень-очень, вы даже не догадываетесь — насколько это важно.
Это было действительно важно — она уже договорилась с компанией и через два дня должна была быть в Карпатах. Но ведь этот сухарь, выскочка, жлоб, начальничек чертов не понимает! Что он вообще понимает, карьерист несчастный! Ах, как хотелось ей, чтоб и предпоследнее средство не сработало! Тогда поглядим еще, кто есть кто! Тогда по-другому запоешь сразу все позволено станет! Но пока Наташа тихо, очень умеренно, чтоб не смыть и не размазать краску, плакала — в две-три слезинки, тут же подхватываемые кончиком батистового зеленого же платочка.
Слезы возымели свое действие. Но обратное. Михаил Максимович почувствовал себя хозяином положения. Теперь, наобещав что угодно, он сможет свысока и небрежно проявить великодушие. Но не на понедельник, а на потом… А когда будет это «потом» — ему решать. Он снова откинулся на спинку, рука заняла привычное место на ноге.
— Решим мы этот вопрос, Наташенька, — медленно проговорил он, смакуя каждое слово, — доверьтесь мне. Ведь хорошо мы все вместе работаем, такой дружный коллектив, ну, не мне вам говорить, по-моему, недовольных нет!
Наташа ждала.
— Через недельку, самое большое две, в общем, после коллегии можете рассчитывать, если…
— Что "если"? — Наташа, позабыв о слезах, пошла напролом. И улыбка снова вернулась на ее хорошенькое личико с точеными, умело подчеркнутыми макияжем чертами.
— Ну что вы, в самом деле?
— С понедельника, Михаил Максимыч, со следующего понедельника, через недельку не надо. — Голос Наташи твердел.
И Михаил Максимович почувствовал — за этим напором что-то есть. Но что? Что могла она, даже при всех поддержках, при всех покровителях? Да чепуха на постном масле! Он молчал, давая понять, что разговор закончен.
И откуда у нее в руках появилась бумага, в пол-листа, с машинописным текстом? Михаил Максимович подался вперед, когда увидел свою подпись. Он узнал эту бумагу.
— Дайте мне! — сказал он жестко и требовательно, как умел говорить, когда приказывал, отметая все сомнения и вопросы, когда ни на секунду не сомневался в выполнении требуемого.
Рука с бумагой приблизилась к самому носу, потом немного вниз — так, будто Наташа послушалась и уже протягивала ему листок. И когда Михаил Максимович смог разглядеть каждую букву, убедиться, что это именно та бумага, когда он уже протянул руку, облегченно вздыхая, листок выскользнул из-под носа.
— На две недели с понедельника! — повторила Наташа.
Ну нет, теперь она не получит ничего. Михаил Максимович привстал было, тут же опустился в кресло. Нет, не получит. Но… столько можно… конец всему, это крах, в пятьдесят лет, после стольких усилий, такого невозможного, но воплотившегося труда. Нет! Нет!
Он рванулся вперед — пальцы сомкнулись в пустоте.
— Я тебя вышвырну из управления, тварь! — прошипел он еле слышно, а показалось, что проревел на все здание.
Наташа подняла руку с зажатой в ней бумагой вверх, победно потрясла ею в воздухе и улыбнулась уже как нельзя откровеннее.
— Кто кого! Пишите — с понедельника, на две недели!
— Отдай немедленно!
Михаил Максимович, заливаясь багровой, не сулящей ничего хорошего краской, перегнулся через стол — ах, как тот был велик, не достать. Наташа отступила ближе к двери.
— Пишите, пишите! — Она была уверена, что начальник полностью в ее руках.
Вместе с последним звуком, вылетевшим из ее рта, Михаил Максимович рванулся вперед что было сил — сначала в сторону, из-за стола, потом к двери. Еще миг и… Но он не учел стоявшего на пути стула, может, сгоряча, может, потому, что в глазах было пусто — ничего, кроме белого листка с его подписью. И стул сделал свое дело — падая, Михаил Максимович успел ухватиться за Наташину руку и повалил ее саму вслед за собой на ковер.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
