Княгиня вновь прикрыла глаза – и из дальних уголков памяти появлялись образы людей близких и посторонних, но так или иначе связанные с последними событиями в Мире. Длинной чередой перед ней проходили величественный брат Ян Третий, торжествующая королева Марыся, сосредоточенный кастелян Славута, растерянный Кароль Станислав, нерешительный королевич Якуб, честолюбивая Барбара Сапега…
– Моё! – сквозь шум дождя Катажина услышала знакомый до ужаса голос. Княгиня со страхом раскрыла глаза – ночные тени сложились в причудливый силуэт, стоящий напротив. Стали различимы спутанные лохмотья волос, крючковатый нос, дряблый подбородок, мёртвые, без зрачков, глаза, кривившийся в отвратительной улыбке безгубый рот, обнажающий жёлтые изломанные зубы …
Катажина попыталась закричать, но невидимая рука сжала ей горло.
– Моё! – вновь раздался хриплый возглас-скрип, и грязный указательный палец с почерневшим ногтем, словно стрелка чудовищного компаса, указал на княгиню.
– Пощады!.. – простонала Катажина. Странная и страшная мысль пришла ей в голову: мёртвая старуха пришла за её, княгини Радзивилл, душой.
– Моё! – в третий раз надрывно завыла нищенка, потрясая кулаком, в котором были зажаты обломки судейского жезла.
Рука, сжимавшая горло Катажины, на мгновение ослабла, и из груди вырвался пронзительный крик – видение задрожало и стало рассыпаться на куски…
…На столе догорала оплывшая свеча. Гроза совсем стихла, и лишь стук редких капель о стекло говорил о недавнем разгуле стихии. Катажина схватила бронзовый колокольчик и принялась отчаянно звонить. В комнату вбежала одетая в исподнюю рубаху Богдана.
– Ваша милость, что случилось? Вам плохо? На вас лица нет! Я сейчас разбужу пани Эльжбету и пошлю за врачом…
– Нет, не надо Эльжбеты… не надо врача… ничего не надо, – чужим срывающимся голосом ответила княгиня, глядя в угол, где минуту назад стояла мёртвая нищенка – казалось, там ещё клубилось тёмное пятно, очертаниями напоминающее человеческую фигуру. – Принеси свечи…
– Будет исполнено… и пан Славута желает вас видеть…
– Как давно он вернулся?
– Около полуночи.
– Так почему не доложила?
– Я не смела вас беспокоить…
– Зови, живее!
Богдана зажгла свечи, после чего, повинуясь властному жесту, вышла, аккуратно затворив за собой дверь. Славута, едва Богдана покинула спальню, передал княгине пустой кошель.
– Во время казни должна порваться верёвка.
Катажина подошла к шахматному столику, взяла с доски позолоченную фигурку крылатого гусара в леопардовой шкуре, задумчиво подержала в руке, затем поставила её обратно.
– Ну что же… Это сработало бы… Но гетман… Он будет настаивать на продолжении казни…
– Тогда нам останется уповать на чудо.
– На чудо? – переспросила княгиня.
– Или на какое-нибудь духовное лицо, которое увидит в этом событии знамение Небес.
Катажина задержала взгляд на собеседнике, затем взяла в руки колокольчик и позвонила в него – на звон снова прибежала Богдана.
– Пошли кого-нибудь за ксёндзом Эдвардом, пусть придёт в каплицу как можно быстрее.
– Понимаю, ваша милость.
Едва за Богданой закрылась дверь, княгиня вынула из шкатулки лист бумаги.
– Я понимаю, сейчас не время, но всё же… Я сегодня получила письмо от князя Доминика. Он пишет, что в Батурине отрубили голову некому расстриге Семке, бывшему монаху Соломону. Помните, у нас как-то был разговор об этом деле?
Славута низко наклонил голову – так, чтобы княгиня не увидела, как его губы искривила непрошеная жестокая улыбка.
Он помнил. Он слишком хорошо всё помнил. Все эти годы он не забывал о монахе Соломоне, чьё предательство унесло жизнь его сестры…
…Три года назад, в декабре 1689 года, Катажина вызвала кастеляна в библиотеку, и между прочим сообщила, что в Вильнев к Яну Собесскому явился некий монах Соломон с письмом от Ивана Мазепы-Колединского. Малороссийский гетман, устав от железной власти Москвы, обращался к его милости королю польскому, великому князю литовскому, русскому, жематийскому Яну Третьему с нижайшей просьбой принять Левобережную Украину и Киев под свою высокую руку при условии соблюдения древних обычаев святой Православной церкви, прав гетманских и вольностей казацких. Собесский, опасаясь вступать в открытый конфликт с Москвой, но и не желая упустить шанс вновь заполучить власть над всей Украиной, дал тайное поручение своему другу молодости и доверенному лицу, православному епископу Львова Иосифу Шумлянскому, к тому времени уже тайно принявшему унию, войти в сношение с гетманом, ведя при этом переговоры от своего имени.
В тот вечер княгиня спросила кастеляна, не слишком ли опасно, имея с юга османскую угрозу, вступать в конфликт с Московией. Кастелян полностью согласился с её мнением, заметив, что на казацкую старшину надежда слаба, а голытьба будет всегда твёрдо стоять за царя. Даже если первоначальный успех удастся развить, то при первой же неудаче казаки вновь изменят Речи Посполитой, как сделали это при Выговском. Таким образом, шансы на возвращение Левобережья едва ли будут стоить тех издержек, которые повлечёт за собой неминуемая отмена статей «Вечного мира» с Москвой. Выслушав доводы кастеляна, Катажина, как обычно, в тот же вечер составила пространное письмо и утром отправила гонца в Вильнев, к королю Яну Собесскому.
Впрочем, последующие события стали развиваться не по тому сценарию, на который рассчитывали в Варшаве – о факте тайных переговоров каким-то образом стало известно в Москве. В Батурин для проведения следствия был отправлен подьячий Михайлов. Малороссийский гетман, предупреждённый об опасности, заблаговременно уничтожил уличающие его бумаги и даже велел схватить польского эмиссара шляхтича Домарацкого, которого впоследствии сдал московитам вместе с посланием от львовского епископа, в котором Шумлянский сулил всевозможные привилегии, а также соблюдение всех прав казачества, буде гетман перейдёт в подданство Речи Посполитой. Мазепе удалось убедить царского посланника, что доносы на него являются происками врагов, связанных с ляхами. Заслушав доклад Михайлова, юный царь Пётр Алексеевич, совсем недавно в жестокой и бескомпромиссной схватке сваливший свою сестру-соперницу Софью Алексеевну, и потому остро нуждавшийся в политической поддержке, был вполне удовлетворён таким результатом расследования.
Варшава оказалась в двусмысленной ситуации: нужно было во что бы то ни стало, не теряя лица и не наводя тень на короля Яна Третьего, объяснить поведение Шумлянского. Впрочем, радные паны быстро нашли выход – Соломон был объявлен лжецом, оклеветавшим Яна III и Мазепу, а заодно обманувшим львовского епископа. Монах был брошен в тюрьму, а спустя год передан московитам. В Москве Соломона расстригли, после чего выдали головой гетману Мазепе – на расправу. Кто сообщил московитам о переговорах с Мазепой – об этом в Варшаве оставалось только гадать. Это знал только Славута…
Стук в дверь вернул кастеляна в настоящее время.
– Ксёндз Эдвард ожидает вас в каплице, – раздался
