Она лежала на койке в общежитии, в каком-то тумане слышала гнусавый голос коменданта: «Когда выселишься? Вона, семья прапорщика ждет», сиплый голос дежурного милиционера: «У вас украли деньги. Будете писать заявление?» — и чувствовала, как в животе вовсю рвется на свободу ребенок.
Пронзительные крики облетели этажи общаги…
Неистовые от схваток…
От горечи…
И крики новой жизни…
Кто родился?
Мальчик?
Девочка?
…Ребенку предстояла не менее тяжелая, чем его родителям, судьба: расти в детском доме, потом в интернате. И может, когда-то, повзрослев, найти заросшую могилу отца — старшего лейтенанта Ильи Тимохина, матери — Любови Тимохиной, не сумевших взять злополучный жизненный барьер.
Анатолий Герасимов
В «ЗОНЕ МАЯТНИКА»
«Одноразовый» домик в деревне
То, о чем я расскажу, происходило не так давно в одной из отдаленных от Москвы деревень. Собственно, официально деревня эта именуется селом, что, конечно, преувеличение. Когда-то до революции она им действительно была. По воскресным дням здесь проводились многолюдные ярмарки. Колокольный звон двух церквей созывал крестьян к службе. Из разных концов волости на местную мельницу привозили зерно на помол. Широкий тракт связывал село с волостным и уездным центрами, а местные укатанные дороги соединяли барскую усадьбу с соседскими помещиками. Были здесь сельская больница, начальная школа, хлебопекарня, цирюльня и дюжина лавок. Так что село было весьма зажиточным. Вся земля в округе принадлежала стареющей барыне, которая довольно умело вела сложное хозяйство и была весьма демократична с крестьянами.
После революции 1917 года помещица собрала свои чемоданы и, как говорится, не прощаясь, отбыла за границу. Местные активисты, опьяненные азартом обрушившейся на них свободы и безнаказанности, растащили с усадьбы все добро, а ее саму спалили. Та же участь постигла мельницу и обе церкви. Искореняя религиозное мракобесие, коммунары отправили одного попа в губернское ЧК, а второго повесили за то, что тот предал анафеме и проклял варваров-осквернителей. В новую жизнь свободные граждане вступили хотя и «без штанов», но с оптимизмом и зудом к строительству нового мира.
Жизнь брала свое. Постепенно коммуна превратилась в колхоз, а затем и в совхоз. Подчистили подлесок, выровняли лесополосы, распахали и засеяли землю. Стали обзаводиться колхозным стадом. Соорудили коровники. Выстроили новую пекарню, среднюю школу. Омолодили огромный яблоневый сад, оставшийся в наследство от прошлого. Словом, не пропали и без помещицы. Однако то ли в силу недостатка опыта ведения большого хозяйства, то ли в результате определенного разгильдяйства, а скорее всего, наличия и того и другого, коллективное хозяйство постоянно преследовали напасти и неудачи. Наводнения, засухи, неурожаи, падеж скота, пожары случались здесь чаще, чем у соседей. Руководителей поначалу расстреливали, затем ссылали, потом сажали и отстраняли. Местные жители все списывали на невезение. Немногочисленные оставшиеся старики, правда, судачили про проклятье попа, но только шепотом и с оглядкой, опасаясь даже своих детей и внуков — воинствующих атеистов.
Во время Великой Отечественной войны всех мужиков забрали на фронт, а когда немцы оккупировали село — детей, подростков, молодежь и молодых баб угнали на работу в Германию. Село почти опустело.
После войны пришлось начинать все сначала. Вернулось несколько увечных мужиков, кое-кто из угнанных, но в основном появилось много переселенцев, отбывших срок заключения, а затем и амнистированных. Государство помогло им организовать новый совхоз племенной направленности. Снабдили его техникой, посевным материалом, скотом. Присланные бригады строителей построили поселок для будущих рабочих, коровники, восстановили школу, пекарню. И опять жизнь завертелась, закрутилась. Однако ненадолго. Первая волна приезжих была и последней. Постепенно она схлынула и рассосалась. Люди уезжали в города, искать, где лучше. Дети рождались все реже и реже. Единственным пополнением населения были отсидевшие уголовники-москвичи, которым не дали новой прописки в столице. Между тем напасти и неудачи продолжали преследовать селян. Возродившиеся было поля с посевами хлеба и кормовых стали сокращаться, техника ветшала и ломалась, племенное стадо редело. В апреле 1986 года село накрыло радиоактивное чернобыльское облако.
Именно в этом селе в 1992 году мы приобрели домик с садом. Причину столь странного выбора попробую объяснить. До этого владения у нас была вполне приличная дача в подмосковном дачном поселке Абрамцево. Однако по определенным причинам, которые я не буду приводить, нам пришлось продать ее. Вырученные деньги мы передали одной из компаний, которая строила дачные коттеджи под Москвой. По договору, новый дом должны были построить уже через год.
Моим стареньким родителям, привыкшим проводить лето на даче, я хотел подыскать более-менее адекватную замену всего на один сезон. Поэтому объявление в газете о продаже домика с садом в деревне за весьма недорогую цену меня заинтересовало. Я созвонился с его московским хозяином, и мы морозным декабрьским утром поехали смотреть владение. Триста пятьдесят километров, отделяющих его от Москвы, пришлось преодолеть тремя видами транспорта — поездом, электричкой и автобусом. «Одноразовый» дом и участок мне приглянулись, и мы там же в поссовете оформили договор купли-продажи. Ранней весной мы перевезли родителей и наш скарб со старой дачи на новую. Таким образом, мы оказались в селе со странным названием «Лопать».
Его разрезали четыре длинные улицы с теснящимися вдоль избами: на крошечных приусадебных участках. Имелись магазинчик, баня, почта и средняя школа, в которой учились около двадцати детей. В центре располагались поссовет и контора совхоза. Стадо так называемых племенных коров насчитывало с сотню тощих и грязных буренок и пару десятков молодняка. Его обслуживало несколько старых, практически отслуживших свой срок сельхозмашин. Гордостью совхоза была лесопилка, которая и давала основную прибыль. Поссовет возглавляла молодая горластая бабенка. Совхозом руководил сорокалетний мужчина с красным от частых возлияний лицом и неоконченным высшим образованием. Все звали его Наумычем. Это был довольно энергичный и предприимчивый человек, особенно если касалось его личной выгоды.
Население здесь было, в основном, пришлое, разношерстное. Единственно, что всех объединяло, это пьянство. Пили все — и мужики, и бабы, и старики, и молодежь. Наумыч, как мог, поощрял этот порок, что давало ему возможность манипулировать и управлять людьми. Нравы в селе царили вольные. Неженатые, почти все, кто был еще дееспособен, переспали друг с другом. Однако дети не рождались, да и вообще маленьких детей в селе не было… По вечерам улицы пустели, и лишь у дома местной поставщицы «паленой водки» Дуськи царило оживление. Люди собирались по домам теплыми компаниями, и из окон доносились разухабистые песни, крики, мат, визг, плач и ругань. Чаще всего такие посиделки заканчивались взаимным мордобитием.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
