Читаем без скачивания Разговор в аду между Макиавелли и Монтескье - Морис Жоли

Он навсегда обрекает на неудачу успех уличных революций. На самом деле, результатом великих строек явится то, что пространство, в котором будет обитать рабочий, будет ограничено, что рабочие будут вытеснены в предместья и что они вскоре вынуждены будут покинуть и эти места, поскольку расходы на жизнь возрастут с увеличением платы за жилье. В моей столице люди, зарабатывающие поденным ручным трудом, смогут жить лишь на самых дальних его окраинах. В соответствии с этим восстания более не смогут разворачиваться в городских кварталах, расположенных в непосредственной близости от резиденции правительства. Несомненно, вокруг столицы скопится огромная масса трудящегося населения, которого следует опасаться, когда оно приходит в ярость. Но возводимые мной постройки будут спроектированы по единому плану, который учитывает стратегические точки, т. е. они оставят достаточно места для широких улиц, по которым пушки смогут пройти от начала до конца. Эти улицы заканчиваются большим числом казарм, являющихся своего рода бастионами, набитыми солдатами, оружием и амуницией. Мой наследник будет слабоумным стариком или младенцем, если он вознамерится капитулировать перед лицом восстания, поскольку по одному мановению его руки несколько пушечных выстрелов выметут людей миль на двадцать из столицы. Но я не старик и не дитя. Кровь в моих жилах горяча, и род мой по всем признакам крепок. Вы, кстати, еще слушаете меня?

Монтескье

Да.

Макиавелли

Однако вы понимаете, что у меня нет намерений ухудшать материальные условия жизни трудящегося населения города, но я наверняка натолкнусь на трудно обходимое препятствие в деле улучшения материального положения рабочих. Однако обильные средства, которыми располагает мое правительство, наталкивают меня на следующую мысль: я построю для трудового народа большие города, в которых будут дешевые квартиры, города, в которых пролетарскую массу можно будет разделить на отдельные группы, похожие на большие семьи.

Монтескье

Такие классовые поселения называют мышиными норами.

Макиавелли

О, эта страсть к клевете, эта злобная ненависть партий, она не преминет опорочить мои мероприятия. Да, эти дома будут называть так. Меня это совершенно не волнует. Если что-то не задастся — поступлю иначе.

Я не могу закончить разговор о строительстве, не упомянув якобы незначительную мелочь. Однако в политике нет незначительного. Бесчисленные здания, которые я возведу, будут называться моим именем. Они будут заполнены надписями, рельефами, скульптурами в память о событиях моей истории. Повсюду будет вплетен мой герб и моя монограмма. Здесь ангелы держат мою корону, там возвышаются статуи справедливости и мудрости, украшенные моим именем. Все это имеет архиважное значение, я считаю это существенным: благодаря этим знакам, благодаря этим эмблемам личность монарха будет представлена повсюду; он присутствует в твоей жизни, ты вспоминаешь о нем, ты о нем размышляешь. Ощущение его абсолютной суверенности проникает в самые зачерствелые души, словно капли воды, непрерывно стекающей со скал, выдалбливают гранитный камень. По той же причине я повелю установить мои статуи и бюсты, повесить мои портреты во всех общественных помещениях, особенно в залах судебных заседаний, распоряжусь, чтобы меня изображали в королевском сиянии или верхом на коне.

Монтескье

Рядом с изображением Христа.

Макиавелли

Нет, этого не нужно, лучше напротив него. Ведь суверенная власть есть отражение власти Божественной. Так мой образ свяжется с представлением о предвидении и справедливости.

Монтескье

Даже справедливость вы оденете в униформу. Вы не христианин. Вы греческий царь Византийской империи.

Макиавелли

Я император католический, апостольский и римский. По тем же причинам, которые я вам только что растолковал, я прикажу добавлять наименование «королевский» ко всем общественным учреждениям, к какому бы виду они ни относились: Королевский суд, Королевский Верховный суд, Королевская законодательная палата, Королевский сенат, Королевский государственный совет. То же обозначение, насколько это возможно, должны получать чиновники, служащие, официальный персонал из окружения правительства: королевский лейтенант, королевский епископ, королевский артист, королевский судья, королевский адвокат. Короче говоря, слово «королевский», приданное человеку или предмету, должно представлять собой знак власти. Лишь мой день рождения должен стать национальным, а не королевским праздником. Добавлю еще, что улицы, площади должны по возможности быть названы именами, напоминающими об истории моего правления. Если следовать этим указаниям, то можно быть уверенным, что даже если ты будешь вторым Калигулой или Нероном, твое имя навсегда будет запечатлено в памяти народной, а уважение к тебе перейдет к самым далеким потомкам. Как много всего я мог бы сказать об этом! Но я вынужден ограничить себя. «Ведь разве удастся кому-либо рассказать обо всем, не вызвав у слушателя скуку смертную».[46] Я остановился на мелких средствах, которые буду применять. Сожалею, что придется об этом говорить, поскольку эти вещи не стоят такого внимания, но для меня они имеют жизненно важное значение. Так, например, утверждают, что при монархических правительствах бюрократия превратится в истинную беду. Я так не думаю. Бюрократия состоит из тысячи государственных чиновников, которые совершенно естественным образом связаны с существующим порядком. У меня есть армия солдат, армия судей, армия рабочих, я хочу иметь и армию чиновников.

Монтескье

Вы совсем не даете себе труда приводить какие-либо основания.

Макиавелли

У меня есть на это время?

Монтескье

Нет. Продолжайте же.

Макиавелли

В государствах, когда-то имевших монархическое правительство, — а все они имели такое правительство, по крайней мере, один раз в ходе своей истории, — мне удалось определить безумство, охватывающее людей в погоне за орденами и знаками отличия. Монарху это почти ничего не стоит, и он может осчастливить людей, — более того, с помощью нескольких полосок ткани и нескольких пластинок золота или серебра он может приобрести надежных приверженцев. Я стану награждать почти всех без исключения, если кто того пожелает. Человек, украшенный орденом, — это преданный мне человек. Я превращу эти почетные знаки в символ, объединяющий всех моих верноподданных. Я убежден, что ценой такого значка я смогу приобрести одиннадцать из каждых двенадцати мужчин моей империи. Таким образом я, насколько это в моих силах, воплощу в реальность стремление народа к равноправию. Вы только подумайте: чем больше народ в целом привержен идее равноправия, тем большее предпочтение отдельные люди выказывают к значкам, благодаря которым они отличаются от других людей. Тем самым получаешь средство воздействия на людей, и было бы неумно отказываться от него. Вследствие этого я вовсе не склонен отказываться от своих титулов, как вы мне это порекомендовали. Я увеличу число различных титулов вместе с разного рода почетными должностями в моем окружении, я намерен возобновить при своем дворе этикет Людовика XIV, чиновничью иерархию императора Константина, строгие правила обхождения в дипломатической службе, впечатляющий церемониал. Все это средства безошибочного воздействия правительства на умы массы людей. Если все это соединить вместе, то монарх предстает, подобным Богу.

Меня уверили, что в государствах, которые в соответствии с вашими представлениями являются якобы самыми демократическими, старая аристократия времен прежней монархии ничуть не утратила своего прежнего достоинства. Своими камергерами я назначу дворян из самых древних родов. Многие древние фамилии пришли в упадок. Силою власти, данной мне как суверенному правителю, я помогу их возрождению вместе с прежними титулами, и при моем дворе вы встретите людей с самыми великими историческими именами со времен Карла Великого.

Эти идеи могут показаться вам фантастическими, однако я могу вас заверить, что они способствуют укреплению моей династии в большей степени, чем самые мудрые законы. Культ государя — это своего рода религия, и, как все религии, этот культ порождает непостижимое и мистическое, возвышающееся над любым разумом.[47] Любое из моих действий, сколь необъяснимым оно ни казалось бы, продиктовано расчетом, основой которого является мое благо и благо моей династии. Впрочем, в подобном духе я высказался и в своей книге «Государь»: «Действительно труден лишь захват власти, удержать же власть легко, поскольку в целом достаточно устранить то, что мешает ей, и ввести то, что ее защищает. Как вы смогли убедиться, суть моей политики в том, чтобы сделать себя необходимым другим, чтобы без меня нельзя было обойтись».[48] Я разрушил лишь такое число организованных сил, какое было необходимо для того, чтобы ничто не могло функционировать без меня, чтобы даже враги моей власти боялись ее падения.