по-другому. Слишком уж большие ставки оказались на кону.
Так ничего и не придумав, я пошел назад к машине. В ближайшее время убивать меня вроде бы не должны, а за это время я что-нибудь, да придумаю.
Теперь самое время обдумать грядущее. Похоже, что через час для меня начнется мое не самое любимое, но постоянно приходящее развлечение. Игра в футбол на минном поле. Сонька тащит меня в родню. И, похоже, что тащит она меня демонстрировать. Тревожит не то, что она меня играет втемную, с этим я, пожалуй, готов смириться. Неуютно мне от того, что я и здесь голый. Я изгой в этой бытности, а все они воспринимают меня нормальным и здешним. А у меня за душой, кроме казенной портупеи нет ни хрена. Ни родни, ни друзей, по большому счету. Ничего нет. И, вдобавок так случилось, что находиться рядом со мной кому-либо стало опасным. Без малейшей натяжки и патетики, по-настоящему смертельно опасно. Получается так, что, осознавая степень своей прокаженности, я бессовестно толкаюсь среди людей, уже ставших мне близкими. И вот сейчас, совсем скоро, я пойду в дом Сонькиных родителей. И не пойти уже тоже нельзя. Н-да…
Глава 17
Почти ровно в час, с двумя бутылками подаренного нам вина и с одним купленным тортом мы с Софой позвонили в дверь с непривычной глазу бронзовой табличкой «Профессор Лев Борисович Лишневский». Надо сказать, что и дом ейного папы был тоже непростой. Находился он у драмтеатра за квартал от набережной Волги. И, как доподлинно мне было известно, жили в нем люди, руководящие областью и городом. Фамилия с таблички мне тоже была знакома.
Вопрос, встревоживший меня, задать спутнице я не успел, дверь открылась. На пороге стоял мужик лет пятидесяти пяти, а, может и старше. В лицах Софьи и этого барственного джентльмена было что-то общее, родственное. Ранее ректора своего университета я видел дважды. Один раз издалека, в актовом зале, сразу после моего поступления в университет. И еще однажды, вблизи, когда срочно пробился к нему на прием, чтобы подписать академ перед уходом в армию. В отличие от своей дочери, на еврея Лев Борисович не походил. Во всяком случае, при взгляде на него, пятая графа мне не вспомнилась.
Родня расцеловалась, а мне досталось крепкое рукопожатие и быстрый внимательный взгляд. Я очень надеялся, что папенька меня не опознали и не вспомнили. В коридоре из-за угла появилась невысокая и как финик сморщенная пожилая женщина. Вот она-то как раз никаких сомнений относительно своей принадлежности к потомкам авраамовым не вызывала. Уже не тетенька, но еще не древняя бабушка была носата и на мир смотрела живыми умными глазами. Ее мелкие коротко остриженные кудряшки были окрашены в непонятный черно-фиолетовый цвет. Завершала ее образ зажатая в зубах дымящаяся беломорина. Встав напротив и не ответив на приветствие племянницы, курильщица без суеты и стеснения очень внимательно рассматривала меня.
- Моя тетя Пана Борисовна! – назвала мне свою сродственницу вдруг оробевшая Софья. – А это Сергей, мой знакомый, – еще больше утратив уверенность в голосе, она представила меня.
- Знакомый, значит!.. – продолжая изучать меня, с неодобрительным сомнением произнесла мелкая, но колоритная тетка, – Левенштейн! Пана Борисовна Левенштейн, – протянула она мне свою сухонькую ладошку.
Рука у мадам Левенштейн оказалась неожиданно крепкой. А голос у этой мелкой и невзрачной на вид тетки был властный и гораздо громче, чем ему следовало бы быть при данных обстоятельствах. Может, это как-то связанно с ее профессией? Либо она пивом круглый год на улице торгует, либо в бане простыни и тазики выдает, сходу предположила моя дедукция. Ей бы еще кожанка с маузером очень были бы к лицу. Цигарка в зубах у нее уже присутствует. Мощная такая карлица! Демон революции твою бога мать..
Пришлось представляться и мне. В каком качестве я был доставлен сюда, я до сих пор так и не узнал. Пока ехали, на все мои вопросы Софья отвечала неопределенно и уклончиво. Единственное, в чем она меня уверила, так это в том, что ни к чему меня этот поход к ее родне не обяжет. И то хлеб!
- Со мной пойдем, поможешь! – скомандовала племяннице любительница Беломора и обе они удалились по коридору, надо полагать, на кухню.
- Пойдемте и мы молодой человек, прошу! – папенька Лев Борисович указующим ленинским жестом направил меня в распашные створки дверей. Я покорно поплелся за профессором, проклиная себя за проявленную вчера мягкотелость. Еще в прошлом бытии мне не единожды приходилось бывать в гостях у родственников моих любимых женщин. Тех, которые снизошли до меня с Олимпа своей богоизбранности. И каждый раз это было то ли экзаменом, то ли кастингом. Я непрестанно чувствовал, что меня осматривают, обнюхивают и ощупывают. Как цыгане чужую лошадь на ярмарке. Решая, свести ее нынешней ночью со двора хозяина к себе в табор или поискать другую, получше. Только, что зубы показать не требовали. Вот и сегодня опять все будет, как всегда. Потому, что народ, подаривший человечеству православие и Христа на кресте, состоит из людей очень консервативных и до крайности обстоятельных в выборе зятьёв.
А квартирка-то знатная, подумалось мне, когда я вошел в зал в три окна, метров двадцати пяти, а то и поболе. Кроме цветного «Рубина», пускающего лаковые блики со своих деревянных боков, у одного из двух окон стоял рояль с закрытой крышкой. Неужто Софья еще и на роялях музицирует, уважительно мелькнуло в мозгу. Ай да Соня! Над инструментом на стене висел портрет красивой женщины. Если бы не ее возраст к сорока, то я бы подумал, что это Софья Львовна. Сходство было поразительным. Если это ее мать, то почему она отсутствует? Посреди комнаты стоял массивный обеденный стол, покрытый скатертью и сервировкой. Профессор взял со стола бутылку коньяка с двумя бокалами и сел в кресло. Мне он указал на соседнее. В зал шмыгнула Софья с какими-то тарелками в руках. Со мной взглядом она почему-то не захотела встречаться. Тем временем профессор наполнил коньяком пузатые коньячные бокалы.
- Итак, молодой человек, как давно вы
