и повозка катится следом, освобождая чуть больше места у дверей дома наместника, хотя мы и так не могли бы ему помешать.
Я вижу двух всадников. Вздымая клубы пыли, они скачут сюда, и один из них — наместник. Я никогда не видела его, но безошибочно предполагаю, что он — тот, кто постарше, с гордой осанкой и колючим взглядом глаз чуть навыкате. Второй, усатый красивый мужчина, должно быть, мигрис. Он меняется в лице, когда видит меня в повозке, поворачивается к наместнику и что-то ему говорит. Тот уже тоже заметил меня и просто кивает. Его лицо остается неподвижным, словно ему все равно.
Скакуны останавливаются на дорожке, ведущей с улицы к дому, всадники спешиваются и передают поводья выскочившему из-за угла дома работнику — тому же, что шел недавно с тазом в руках. Наместник широкими шагами идет к нам, и я сжимаюсь в ожидании его первых слов.
— Что это? Почему? — Он задает вопросы, но в голосе нет растерянности. Наместник требует ответов, и сейчас же. — Откуда это?
«Это» — судя по всему, я. Я снова опускаю голову, на сей раз — чтобы скрыть злость, которая начинает во мне подниматься. Я не привыкла, чтобы со мной так обращались и так обо мне говорили. Мне не хочется с этим мириться, и только запах яда боевой иглы и память о нем заставляет меня молчать.
— Поймали на Обводном тракте, фиур, — говорит светловолосый. — Попрошайничала. Смущала проезжающих.
— Девушка, — обращается ко мне наместник, — подними голову и скажи мне, кто ты.
Я вздыхаю. Руки связаны, так что до зуба не дотянуться, но сказать я все равно должна. Глядя на наместника, медленно и четко я произношу уже в который раз одни и те же слова.
— Я — ученица Мастера из вековечного леса. Маг крови и воды.
— Ты действительно нарушила запрет, ученица Мастера? — спрашивает он мягко. — Да, — отвечаю я.
— И у тебя были на это причины?
— Да, — говорю я. — Я искала травы для ритуалов зарождения, поддалась мороку двоелуния и оказалась у берега Шиниру. Я потеряла путеводную траву и была вынуждена идти вдоль тракта, потому что боялась сбиться с пути.
— Ты приставала к путникам?
— Да. — Я рассказываю о встрече с двуколкой.
Наместник задумчиво пожевывает верхнюю губу, уставившись на мой шрам, мигрис рядом с ним качает головой. Я вижу по глазам, что моя попытка оправдаться провалилась. Я — маг, я расхаживаю по дорогам Шинироса без разрешения.
— Она пыталась подкупить нас, — говорит смуглый солдат с перчаткой. — Мы нашли в ее карманах свертки с травами, выбросили все.
Лицо наместника темнеет. Он готов сказать что-то резкое, но передумывает, уже открыв рот. Я же готова провалиться сквозь землю. Светловолосый промолчал, но его товарищ не стал. Наверное, тоже из тех, кто ревностно чтит закон.
— Фиур, — после некоторого молчания напоминает о своем присутствии мигрис. — Мы должны обсудить…
— Да-да, помню, — тот несколько раз кивает и отступает в сторону, позволяя своему спутнику пройти. — Иди в дом, Чормала-мигрис. Зови рабриса и… и фиоарну в кухню.
Потом смотрит на меня.
— Тебе повезло, девушка, и твою судьбу я буду решать не сейчас. — Наместник кивает, словно утверждая. — Везите ее в клетки. Пусть держат до моего вызова, но пусть дадут пищу и воду. Мне нужен живой маг.
— Будет сделано, фиур, — склоняет голову светловолосый.
— Потом возвращайтесь. Я одарю вас.
Лица всех троих вспыхивают от удовольствия, а я чувствую, как веревки, обвивающие мое тело, словно становятся все туже.
Клетки. Самое мерзкое место, которое только можно себе представить. Место, откуда вот уже шесть Цветений маги уходят на смерть.
11. ПРАВИТЕЛЬНИЦА
Если есть что-то сильнее боли тела, то это боль сердца. Из меня его словно вырвали. Лишили меня света, который освещал мир вокруг, и теперь я не могу видеть его красок и цветов.
Бородач везет меня к вековечному лесу, а сердце тянет меня назад, к сыну, который оплакивает мать, считая ее мертвой. И я тоже плачу.
Мы почти приехали — далеко впереди, на горизонте, уже виднеются синеватые кроны хвойных деревьев и зеленоватые — лиственных. Лес кажется сине-зеленым морем, раскинувшимся в самом сердце Цветущей равнины, оно колышется и ходит волнами, оно живет и дышит, и это дыхание ощущает на себе вся Асморанта.
Дыхание магии.
— Убивался как твой сынок, — повторяет бородач снова и снова, разрывая мне сердце. — Так плакал, так кричал. Вся Асма слышала.
Я закрываю глаза, и слезы текут ручьем. Я в одной одежде уже третий день, мое немытое тело пахнет, а в волосах, кажется, уже кто-то завелся, но меня все это не волнует. Я хочу вернуться назад, я так сильно хочу вернуться назад. Обнять своего сына, прижать его к себе, сказать, что я жива.
— Если бы твой сын обладал магией, половина Асмы уже была бы на пути во тьму, — говорит бородач, направляя лошадь с холма вниз. — Остановимся в овражке. Переночуем. К вековечному лесу не стоит подъезжать ночью, хоть и двоелуние уже кончилось. Себе дороже.
Я сижу, укрывшись рогожей, и вытираю слезы руками. Услышав слова старика, я поворачиваюсь и смотрю вдаль. Мы спускаемся с холма, и лес из виду пока пропал. Солнце уже покатилось с небес на ту сторону мира, но до заката мы могли бы успеть — времени много, лошадка бежит резво, отдыхали мы недавно. Почему он не решается?
Чем ближе мы к вековечному лесу,
