Симада долго молчал, прихлебывая кофе, затем спросил все еще сидевшего на полу Ласкового Питера:
– Ваш воспитанник действительно смелый мальчик или глупец?
– Вышло, черт возьми. Пасьянс «Адольф Гитлер». Вы только посмотрите, Симада-сан.
– Поздравляю. Теперь, надеюсь, судьба повернется к вам лицом.
– О да! – Сияющий Ласковый Питер осторожно перешагнул через разложенные карты и сел за стол.- Вы что-то говорили о моем воспитаннике, дьявол бы его взял к себе юнгой. Что еще выкинуло это славянское дитя? – спросил он, набрасываясь на рыбу, зажаренную в яйцах.
– Назвал нас пиратами.
– Это в его стиле. Не обращайте внимания, он еще и не то может выкинуть. Скоро вы поймете, сколько терпения и выдержки мне надо было иметь, чтобы сохранить его для вас целым и невредимым.
– Я признателен вам за это. В конце концов он поймет свои заблуждения. Все мы прошли через это. Юношей я даже увлекся учением Толстого. Юнга, ты знаешь Толстого?
Я сказал, что Толстой давно умер, но я читал его книги.
– Существенная поправка. Ты не так глуп, как показался мне вначале. Скорее дерзок. Последнее не поощряется на морской службе. У нас есть много способов исправить некоторые шероховатости, недостатки в характере. Я намерен дать тебе сегодня один совет, не потому, что ты не нуждаешься во многих советах. Много хороших советов одновременно не приносят пользы. Мудрость дается по крупицам. Я намерен посоветовать тебе никогда не говорить правду лицу, стоящему выше тебя, если эта правда касается жизни этого лица, потому что нет ничего неприятней правды. Хорошо будет, если ты запомнишь, что «Лолита» – торговый корабль. Мы скупаем копру, перламутр, жемчуг.- Он вытащил из кармана небольшую кожаную коробочку, раскрыл ее. На малиновом бархате лежала моя жемчужина.- Да, жемчуг,- повторил он,- а также прочие дары моря. Теперь можешь идти.- Все это он сказал очень тихо и на очень правильном немецком языке. Ласковый Питер как завороженный смотрел на жемчужину и комкал в руках салфетку так, что у него побелели суставы пальцев.
Я выскочил на палубу, обливаясь потом.
На камбузе Ван Фу сидел на корточках и разговаривал с сиамским котом. Увидав меня, кок встал и сказал, показывая на внимательно слушающего кота:
– Иво очень умный. Все понимает, только говори не могу. Я иво спроси: «Чен, ты почему такой невеселый?», а она посмотри на хунхуза, у которого мордашка сюравно свекла, вот она! – мимо прошел Розовый Ганс.- Эта хунхуза все время хочет Чена контрами, акулам бросай. Я сказал: «Чен пропади, тебе тоже пропади. Какой люди!» – Ван Фу стал рубить капусту. Кот потянулся, смерил меня презрительным взглядом и прыгнул на плечо своего хозяина.
Я подошел к двери, весь еще под впечатлением неприятных минут, пережитых в салоне капитана. Мне стало ясно, что Симада имеет какие-то виды на меня. Этот бывший толстовец, а теперь морской разбойник, хочет сделать из меня своего послушного слугу, сообщника. Пока он снисходителен, пытается повлиять на меня словами, и не только словами – он как бы дает мне возможность самому выбирать, но так, что я все время должен чувствовать дуло пистолета, прижатое к затылку.
Боцманский свисток созвал подвахтенных к первому трюму. Среди них я заметил и Жака. У меня сжалось сердце: в первом трюме мины, неужели Жак на виду у всех украдет мину? Только случай или необыкновенная ловкость могут помочь ему выполнить смертельно опасное дело.
В поле моего зрения появились Розовый Ганс, боцман и его адъютант – гориллообразный Тони; подошел к трюму и второй помощник капитана.
Ван Фу окликнул меня и, показывая ножом на сиамского кота, все еще сидевшего на его голом плече, стал рассказывать о своем друге, умершем или убитом, я так и не понял. Друга звали Чен. В день его смерти кошка у соседей родила пятерых котят. Одного из них, когда они подросли, Ван Фу купил и назвал Ченом, в память друга. С тех пор Ван Фу мучает мысль, а не вселилась ли душа умершего в кота. Сейчас он уже почти уверен, что это так и есть, потому что сиамский кот очень нежно любит его и каким- то непонятным путем узнает о грядущих опасностях. В день их пленения пиратами кот не отходил от Ван Фу ни на шаг, зная, что они могут расстаться навеки. Сейчас Чен настроен хорошо, и никому из нас не грозит опасность.
Кок спросил, что я думаю о невероятных способностях Чена и верю ли в переселение душ.
В другое время я, конечно, постарался бы разубедить этого суеверного человека, но сейчас был всецело поглощен тем, что делалось на палубе, и потому отделался только пожатием плечами и междометием. Ван Фу так принялся рубить капусту, что она полетела во все стороны; успокоившись немного, кок, продолжая работу, стал рассказывать о ростовщике, которого он знал лично. Не было алчнее и безжалостнее человека в городе Чи-Фу. После смерти ростовщика душа его переселилась в москита. Весь город знает об этой поучительной истории. И не надо смеяться над тем, чего не понимаешь. (Я улыбнулся, увидав, как Тони разлил жестянку с маслом, которую ему передали из трюма, и, получив пощечину, плача, закрыл руками лицо.) Ван Фу передернул плечами и прикрикнул (Чен стал точить когти о его шею). Когда кот послушно спустился на землю, Ван Фу погрозил ножом и предрек, что все хунхузы после своей смерти вселятся в клопов, змей, акул, москитов, крокодилов и крыс.
Пока Ван Фу рассказывал о переселении душ, в первом трюме заканчивались работы, и матросы поднимались на палубу. Вышел из трюма и Жак, он заковылял к трапу матросского кубрика, сгорбившись, держась рукой за бок. «Есть! – подумал я.- Она у него на животе, рубаха обвисает, и ничего не заметно. Сейчас только бы в кубрике не узнали».
Жак шел, думая только о том, чтобы не заметили мину, и совсем забыл, что надо глядеть и под ноги. Хотя он знал, что палуба ровная, как стол, да иногда и на ровном месте можно ногу сломать. Масло, пролитое Тони, подтерли, да плохо, видно, из тех соображений, что все равно скоро палубу надо будет скоблить и смывать из шланга.
Сделав несколько шагов, Жак наступил на один из масляных ручейков, поскользнулся, взмахнул руками и упал навзничь. Из-под его рубахи выскользнул большой диск и со звоном покатился к ногам боцмана.
Все замерли, поглядывая то на мину, то на Жака. Немая сцена продолжалась всего несколько секунд, но какими долгими они показались мне, а Жаку, наверное, и того длинней. Жак стал медленно отходить к баку, но все, видно, думали, что участь его решена, и потому дали ему подойти к трапу. Возле трапа к нему подскочил невесть откуда взявшийся торадж с автоматом в руке и схватил за плечо. Из-за тораджа протягивал свои ручищи Тони. Я видел только непомерно широкую спину человека-гориллы, заслонившую Жака. Внезапно боцман издал резкий, повелительный крик, приказывая скорее взять Жака.
