В четверг, 27 декабря, перед тем как вылететь вертолетом в Кэмп Дэвид на новогодний уик-энд, Буш заявил журналистам:
— Всякий переход от тоталитарного, полностью контролируемого государства к государству открытому сопровождается проблемами… Однако же я далек от того, чтобы подстраиваться под те трудности, которые они там у себя испытывают.
Сложно понять, что происходит
В среду, 2 января 1991 года, «черные береты» — войска советского Министерства внутренних дел по борьбе с бунтовщиками — захватили помещение ЦК компартии Литвы, а также редакцию и типографию главной газеты в Латвии. Предлогом послужило то, что эти здания являются собственностью центральных советских властей.
В четверг, 3 января, посол Мэтлок встретился с Владимиром Крючковым. Он выразил «озабоченность Соединенных Штатов тем, что и так напряженная ситуация в Прибалтийских республиках может быть усугублена действиями, отнюдь не ведущими к мирному исходу». Глава КГБ отмел это предупреждение.
Мэтлок упрекнул также Крючкова за его речь, произнесенную двумя неделями ранее, в которой он обвинил ЦРУ в проведении тайных операций с целью дестабилизации положения в Советском Союзе.
— Вернитесь к этим фактам и перепроверьте их, — сказал посол. — Мы вовсе не пытаемся подорвать вашу систему.
— Мы не говорим нашим послам все, что мы делаем, и я уверен, ваши люди тоже не все вам говорят.
— Я знаю, что делает мое правительство в стране, где я аккредитован.
На другой день Мэтлок посетил советника Горбачева по иностранным делам Анатолия Черняева, который был более общителен и менее воинственно настроен, чем Крючков. Мэтлоку показалось, что Черняев был глубоко обеспокоен тем, в каком направлении развивалась внутренняя политика Советского Союза.
В понедельник, 7 января, новое донесение весьма зловещего характера поступило в операционный центр Госдепартамента. Советский командующий войсками в Прибалтике сообщил руководителям трех республик, что Москва посылает элитные части десантников, чтобы они помогли проведению в жизнь закона о воинской повинности и выловили уклоняющихся от нее, а также дезертиров, число которых достигало 32 тысяч человек.
Узнав об этом, Роберт Гейтс и Кондолиза Райе бросились в кабинет Скоукрофта, предлагая выступить от имени Белого дома с жестким заявлением. Скоукрофт заколебался. Подобно президенту, он знал, что сейчас больше, чем когда-либо, США нужна поддержка Советов в ООН для создания коалиции в Персидском заливе, что подкрепило бы достоверность заявления США, грозивших применить против Саддама Хусейна силу.
В Овальном кабинете Скоукрофт признался Бушу и Бейкеру, что очень четко представляет себе, как кризис в Прибалтике может «вырвать Советы из коалиции». А президент опасался, что молчание Америки по поводу новых шагов кремлевских военных в отношении Прибалтики может быть рассмотрено там как согласие с такой политикой. Скоукрофт сказал, что даст указание своим помощникам подготовить публичное заявление с выражением «озабоченности».
Буш попросил Бейкера принять меры к тому, чтобы отложить его встречу с Горбачевым в Москве, намеченную на февраль. Однако, сказал Буш, он не хочет, чтобы это выглядело как «акт, вызванный раздражением», или будто американцы хотят «нанести удар по Горбачеву», — Бейкер должен найти способ представить миру отсрочку встречи как «совместное решение» Вашингтона и Москвы.
Публично же не было сделано и намека на эти планы: Фицуотер сказал прессе, что администрация «по-прежнему планирует» проводить февральскую встречу в верхах. Но он добавил, что ввод советских военных частей в Прибалтику является актом «провокационным и непродуктивным», и предложил советскому правительству «прекратить попытки запугивания» и вернуться к «переговорам, которые велись бы без давления и применения силы».
Хотя президент надеялся, что это заявление не покажется слишком пожароопасным, средства массовой информации восприняли его как жесткое предупреждение Кремлю. Увидев в своем кабинете репортаж об этом в «Вечерних новостях Эй-би-си», Скоукрофт сказал: «Именно этого я и опасался. Теперь мы ввязались в настоящую схватку с Москвой — как раз тогда, когда нам это не нужно!»
После встречи с Бушем Бейкер велел послать телеграмму в Москву и Ленинград с указаниями американским дипломатам «начать задавать вопросы» советским официальным лицам о значении приказа послать войска для облавы на уклоняющихся от призыва и дезертиров.
В течение нескольких дней Скоукрофт и Буш ожидали реакции Советов на заявление Фицуотера — какого-то шага с их стороны, который подорвал бы позицию США в ООН в связи с кризисом в Персидском заливе. Но ничего не последовало, хотя ТАСС и заклеймил американское заявление, назвав его «нескрываемой попыткой вмешательства во внутренние дела Советского Союза». Это была фраза из прошлого периода «холодной войны». Официальные деятели в Белом доме и в Госдепартаменте были поражены: как быстро старая советская машина пропаганды закрутилась в обратном направлении, но они утешали себя тем, что советская политика в Персидском заливе, по крайней мере, остается неизменной.
Когда советские десантники высадились в Литве, Мэтлок встретился с Георгием Шахназаровым, одним из немногих сторонников «нового мышления», которые все еще входили в ближайшее окружение Горбачева. Шахназаров сделал не слишком ловкую попытку встать на защиту мер, принятых против прибалтов. Утверждая, что экономические реформы Горбачева по-прежнему осуществляются, он взвалил всю вину за создание кризиса на прибалтов.
Вернувшись в посольство, Мэтлок сказал своим помощникам, что, как ему показалось, Шахназаров «отступил назад, занял чрезвычайно оборонительные позиции и не желает говорить откровенно о том, что на самом деле здесь происходит. Он лоялен к своему шефу, но явно встревожен».
На той же неделе в Москве новый советский министр внутренних дел Борис Пуго принял Эдгара Бронфмана, председателя правления компании «Джозеф И. Сигрэм и сыновья», производящей вина, ликеры и прочие напитки. Будучи президентом Всемирного еврейского конгресса, Бронфман превозносил Советы за резкое увеличение разрешений на выезд советским евреям и призывал США приостановить действие поправки Джэксона — Вэника. В результате его чрезвычайно радушно принимали в Москве.
Пуго сказал Бронфману, что прибалтийские националисты угрожают «подорвать права национальных меньшинств». Подобно своим коллегам, сторонникам жесткой линии, министр внутренних дел выступал защитником интересов русских в Прибалтике.
В начале января Бейкер полетел на Ближний Восток и в Европу в последнем усилии предотвратить войну против Ирака. Лоуренс Иглбергер, исполнявший обязанности госсекретаря в отсутствие Бейкера, сказал Скоукрофту, что пора приглашать Бессмертных в Госдепартамент и делать новое предупреждение по поводу Прибалтики. Скоукрофт согласился, но посоветовал «действовать осторожно, чтобы Советы не отказались от своей позиции» по Персидскому заливу: «Не накаляйте атмосферу. Не делайте из этого большого публичного шоу».
Когда Бессмертных прибыл в кабинет Иглбергера, тот сообщил, что в связи с отправкой советских десантников в Прибалтику ему звонили уже десятки людей с Капитолийского холма, требуя, чтобы США приняли ответные меры против Москвы. «Послушайте, Саша, — сказал он, — вы прекрасно знаете, насколько серьезно стоит эта проблема в Соединенных Штатах. Вы знаете, что дальнейший прогресс в наших отношениях будет зависеть от того, как будет развиваться эта ситуация. Я настоятельно призываю вас сказать Москве, чтобы она изменила свой подход».
Бессмертных ответил: «Ларри, должен вам сказать — ситуация почти вышла из-под контроля». И добавил, что благодарен администрации Буша за то, что она все еще работает над планом проведения в будущем месяце встречи с Горбачевым. Горбачев уже уступил давлению со стороны советских консерваторов во внутренней политике; теперь он пытается избежать такого же возврата к прошлому в советско-американских отношениях. Если Вашингтон свяжет Прибалтику со встречей в верхах, Горбачеву будет еще труднее отделить внешнюю политику от той каши, которая царит во внутренних делах Советского Союза.
Иглбергер телеграммой сообщил об этой беседе госсекретарю, находившемуся в поездке. Зная, что помощники Бейкера увидят телеграмму, он исключил какие-либо ссылки на замечание Бессмертных о том, что Горбачев теряет контроль над ситуацией. Если замечание такого рода просочится, это не только поставит в сложное положение Иглбергера, но и может повредить шансам Бессмертных унаследовать пост Шеварднадзе и стать министром иностранных дел.
Бессмертных шел первым номером в составленном американцами списке советских коллег, с которыми им придется иметь дело в будущем, хотя никто не ожидал, что он станет вторым Шеварднадзе. Будучи профессиональным дипломатом, поднявшимся по службе при Громыко, Бессмертных вполне мог адаптироваться к жесткой линии, если произойдет возврат к прошлому. Он не обладал независимым политическим положением и не был в близких личных отношениях с Горбачевым, что делало Шеварднадзе не просто винтиком советского аппарата, тем не менее Бессмертных, казалось, был сделан из того же теста, что и Шеварднадзе. Он вроде бы принадлежал к новому мышлению и за годы работы в Вашингтоне сумел установить дружественные отношения с ключевыми фигурами исполнительной власти и конгресса. Бейкеру было приятно вспоминать, как после встречи с Шеварднадзе в Вайоминге в 1989 году Бессмертных попросил его надписать снимок двух делегаций, сделанный у озера Джэксон.
