Несложные приготовления были скоро закончены. Противники, вооруженные дробовиками, должны были стрелять по знаку с восьмидесяти шагов, а затем, идя навстречу друг другу, продолжать перестрелку из револьверов, пока один из них не упадет. Выбор секундантов свелся к тому, что старший Харрисон выступил от лица Маккинстри, а интересы учителя после минутной заминки вызвался представлять некто долговязый и тощий, уже упомянутый выше. Занятый другими мыслями, Форд не обратил внимания на своего неожиданного приверженца, а остальные решили, что этот человек вымещает только что полученную от Маккинстри обиду. Учитель машинально принял из его рук ружье и вышел на позицию. Впрочем, он заметил и вспомнил впоследствии, что его секундант остался стоять за толстой сосной, отмечавшей справа край дуэльной площадки.
Справедливость требует отметить, что вопреки укоренившейся теории в этот критический момент своей жизни Форд не оглядывал в последний раз прожитые годы в яркой вспышке раскаяния или нежности, не поручал свою душу всевышнему творцу, а просто был целиком захвачен настоящим мгновением и занят единственной мыслью: только бы не выстрелить в противника. И если что-либо может сделать его поведение еще ошибочнее с точки зрения теоретической, то прибавим, что он испытывал некое восторженное чувство гордости собою и положительно считал себя не только молодцом, но и прямым героем, о котором оставшиеся в живых еще когда-нибудь пожалеют!
— Джентльмены готовы? Раз-два-три — пли!
Выстрелы прозвучали одновременно — совпадение было настолько полным, что учителю даже показалось, будто его ружье, направленное в небо, сделало двойной выстрел. Легкая завеса дыма поднялась между ним и его противником. Форд был невредим, тот, очевидно, тоже, ибо снова прозвучала команда:
— Сходитесь!.. Э-эй, постойте!
Учитель быстро поднял голову и увидел, как Маккинстри покачнулся и тяжело рухнул на землю.
С возгласом ужаса — впервые за все время только сейчас его охватившим — учитель бросился к упавшему и очутился подле него одновременно с Харрисоном.
— Ради бога, — не помня себя, воскликнул Форд, падая на колени возле Маккинстри, — что случилось? Клянусь, я не целился в вас! Я стрелял в воздух. Говорите же! Скажите ему вы, — он в отчаянии поднял глаза на Харрисона, — ведь вы же видели, скажите ему, что это не я!
Усмешка недоумения и недоверия скользнула по лицу Харрисона.
— Вы, конечное дело, не нарочно, — сухо сказал он. — Но сейчас не об этом речь. Вставайте и удирайте отсюда, пока можно, — с раздражением прибавил он, многозначительно поведя глазами в сторону нескольких человек, оставшихся на поляне; другие после падения Маккинстри поспешили разойтись. — Бегите, ну!
— Ни за что! — воскликнул молодой человек. — Пока он не узнает, что выстрел был сделан не моей рукой.
Маккинстри с трудом приподнялся на локте.
— Вот сюда мне угодило, — проговорил он словно в ответ на чей-то Вопрос и указал на свое бедро. — Нога и подломилась, когда я хотел шагнуть.
— Но это не я в вас стрелял, Маккинстри, клянусь, что не я! Вы слышите меня? Ради бога, скажите, что вы мне верите!
Маккинстри поднял сонные встревоженные глаза на учителя; казалось, он пытается что-то припомнить.
— Отойди-ка вон туда на минуту, — сказал он Харрисону, чуть двинув покалеченной рукой. — Мне надо сказать ему два слова.
Харрисон сделал несколько шагов в сторону. Учитель хотел было взять раненого за руку, но тот отстранил его.
— Куда вы дели Кресси? — раздельно спросил Маккинстри.
— Я… я вас не понимаю, — запинаясь, ответил Форд.
— Где вы прячете ее от меня? — с трудом, но внятно повторил Маккинстри. — Вы куда-то ее отвезли и думаете отправиться к ней, после… после вот этого?
— Нигде я ее не прячу! И отправляться к ней не собираюсь! Я не знаю, где она. Я не видел ее с тех пор, как утром с ней расстался, и мы даже словом не обмолвились о следующей встрече, — торопливо говорил учитель; и недоумение его было очевидным даже для туманящегося сознания его собеседника.
— Это правда? — проговорил Маккинстри, кладя ему на плечо тяжелую ладонь и подымая сонный взгляд на лицо молодого человека.
— Истинная правда, — горячо сказал Форд. — Как и то, что я никогда не поднимал на вас руку.
Маккинстри поманил к себе Харрисона и еще двоих, оставшихся с ними на лужайке, и снова откинулся на землю, держа ладонь на бедре, где по красному подолу рубахи медленно расходилось темное пятно над кровоточащей глубокой раной.
— Вы, ребята, можете отвезти меня на ранчо, — сказал он спокойно. — А он, — Маккинстри кивнул на Форда, — пусть скачет на лучшей лошади за доктором. У меня такого обычая нет, докторов звать, — серьезно пояснил он, — да только этот выстрел вроде уже не по старухиной части будет. — Он замолчал, потом притянул к себе голову учителя и произнес прямо ему в ухо: — Когда я увижу эту пулю своими глазами, какого она калибра и какой формы, у меня тогда… у меня на душе… прибавится спокою.
Его меркнущие глаза многозначительно сверкнули. Учитель, очевидно, понял, что он хотел сказать, ибо быстро поднялся с колен, побежал к лошади, вскочил в седло и поскакал за врачом, между тем как Маккинстри, опустив тяжелые веки, предвосхитил приход долгожданного своего «спокоя», впав в беспамятство.
ГЛАВА XIII
Из всех сентиментальных заблуждений взрослого человечества относительно детей ни одно так не далеко от истины, безосновательно и нелепо, как приятная уверенность, будто дети пребывают в полнейшем неведении относительно событий, происходящих в мире старших, и совершенно не разбираются в характерах и стремлениях окружающих. А ведь даже случайные разоблачения какого-нибудь enfante terrible — ничто в сравнении с убийственными тайнами, которые тактично хранит иное благовоспитанное чадо в своей аккуратно застегнутой на пуговки или крючки, а то и зашпиленной на булавку невинной груди. Общество в неоплатном долгу перед этой тактичностью и рассудительностью — свойствами, чаще сопутствующими младенческой прозорливости, нежели наблюдательности зрелого ума; и самые искушенные светские львы или львицы могли бы многому поучиться у своих малолетних отпрысков, которые, доверчиво округлив глаза, выслушивают от них очевидную ложь или делают вид, будто свято верят холодному притворству, хотя сами только что подслушали, как оно репетировалось.
Не удивительно поэтому, что маленький народец Индейцева Ключа знал, возможно, больше об истинной природе отношений между Кресси Маккинстри и ее поклонниками, чем сами поклонники. Впрочем, знание это было молчаливым, ибо дети обычно не занимаются сплетнями и пересудами, да его и невозможно было выразить словами, доступными пониманию взрослого. Какой-то шепоток, смех, звучавший со стороны немного странно и беспричинно, передавал целый мир тайных значений, и неожиданный взрыв веселья в классе, отнесенный взрослым критиком за счет «животной радости», гораздо реже охватывающей детей, чем это обычно предполагают, в действительности мог быть просто общим восторгом по поводу какого-то нового открытия, заставляющем забыть о серьезных делах. Детское простодушие дяди Бена было близко и понятно маленьким школьникам, и хотя они по этой же самой причине относились к нему столь же неуважительно, как и друг к другу, зато подчас поверяли ему секреты.
