Читаем без скачивания Кто косит травы по ночам - Галина Артемьева

Кроме всего прочего, она уверена, что вправе на любую критику по отношению к тому, кто связал с ней свою жизнь. Можно смеяться над его ошибками, причудами, чувствами. А если он против – то зачем он вообще такой нужен?

Самодурки! Настоящие Салтычихи-крепостницы! Есть в женском характере такая особенность – стремление быть хозяйкой положения в семейных отношениях. И у многих «хранительниц очага» функция эта явно гипертрофирована.

Но что с ними происходит, когда партнер все же находит в себе силы самоопределиться? Тогда он получает пожизненное звание подлеца – и не меньше. И все в округе будут знать, что попался ей, бедолаге, в который уже раз, слабак и негодяй, недостойный звания мужчины.

Надя про себя перечисляет признаки зрелого характера.

Зрелый человек принимает других такими, какие есть, не требуя, чтобы они подлаживались под его прихоти.

Зрелый человек умеет доверять, и ему можно довериться. Он готов отвечать за свою судьбу и за судьбу другого.

Но самое главное, хоть и самое горькое, – зрелый человек понимает, что, как все на свете, отношения между людьми не вечны, они могут прерваться. Так или иначе – они прервутся. Увы! Есть разлучница пострашнее подруги, коллеги или незнакомой длинноногой юной девы. И она придет наверняка. Потому и надо ценить каждый день жизни с теми, кого любишь, а не взвинчивать себя подлой чепухой.

После такой работы с собой можно смело приниматься за помидор, который уже невозможно как пахнет.

Вот на запах и сонная Ирка подтянулась.

– Ты чего так рано?

– Андрея провожала.

– А-а-а! – Иришка заразительно зевнула. – А мне не спится чего-то.

– Жарко? Холодно? Болит где?

– Нет, не то. Я тебе скажу: я вчера до жути испугалась. Ну, когда она сказала так страшно, что, мол, вот и ее убьют. Она ж ребенок! А такое говорит! И всерьез, как старушка какая. Безнадежная. Надо ее от этих мыслей отвлекать, а то у всех нас в итоге мания преследования начнется. Жуть просто! Слушай, а ты, правда, для чего вчера это все затеяла? Ну, про Железную Маску и этого бедолагу Каспара?

– Да я ради ребят. Чтоб они не только у компа или у телевизора. Чтоб они знали, как это здорово: сидеть семьей за столом, обсуждать что-то интересное. И потом, я все время думаю, что у девочки тоже такая тайна имеется. И очень хочется найти ее корни, что ли…

– «А я теряю корни и улетаю в небо…» – шепотом пропела Ирка.

– Нет, кто-то точно хотел от нее избавиться! И хочет до сих пор! Но если родители живы, почему ее за семь-то лет не нашли?

– Ты что, с луны свалилась? – Ирка аж поперхнулась любимой песней. – Люди т а к теряются! Да что говорить! А знаешь, чего мне кажется? Мне кажется, она – ребенок индиго! Ну, знаешь, сейчас такие дети появились, у них даже хромосомы другие, не такие, как у обычных людей. Но они не дауны какие-нибудь, а гении. Я тебе журнал дам. Там есть. А вдруг и Жоржик наш – индиго, а? Одни гении пойдут, вся жизнь перевернется. Они такие талантливые. Только в школе учатся плохо, не любят, вообще обычные предметы у них как-то не очень. Зато в чем-то одном…

– В школе не любят – это мы таких индиго знаем уже. Это я тебе сейчас десяток… Эй, не цапай с моей тарелки, я тебе сейчас помою!

– Нет, я тебе серьезно говорю. Она не простая. Рисует как! И говорит не как детдомовская. Голос такой… ясный. Нет, давай, вот она как встанет, пусть и нарисует, что помнит. А вдруг мы чего узнаем? Вдруг она из Москвы, например? Или из Питера?

– Сначала позавтракает, а потом и нарисует.

– Само собой позавтракает, если захочет.

А им самим уж точно – захотелось за приятной беседой.

Завтракать Ляля не стала. Выпила, правда, полчашки какао. И то – ура! Надя, зная ее повадки, сделала какао не на молоке, а на сливках, чтоб покалорийнее. Схитрила – и весьма успешно. Пару часов на таком напитке вполне протянуть можно. Потом порисует, покупается, в бадминтон поиграет – они с Натальей Михайловной очень мило приспособились играть в бадминтон: щадят друг дружку, миленько так у них воланчик перелетает: тюк – тюк, тюк – тюк. Потом: «Ой, прости, деточка!» И снова: тюк – тюк. И даже Лялин голосок временами слышится: «Ой, извините!» Умиротворяющий процесс. Глядишь, после всего этого и аппетит проявится.

Парни, напротив, в два счета умяли яичницу с колбасой, похвалили особо вкусное сегодня какао (еще бы!), потребовали добавки, заявили, что будут вовсю охранять Лялю от всех опасностей, и тут же рванулись к бассейну, даже не позвав с собой свою подопечную, рыцари несчастные. За ними отправились все остальные, за исключением Иры, Нади и Ляли.

Ляля, как и было задумано, принялась рисовать. Подруги пристроились в мастерской на старом диванчике – ждать. Конечно, Иришку переполняли всевозможные новости.

– Ты представь, что мне одна знакомая (ты ее не знаешь) сегодня ночью рассказала! Позвонила, чувствуется, вся трясется. Голос прерывается. Они сидели в кафе, причем в центре, на Пресне. Четыре нормальные, успешные такие девки. Ну, как мы с тобой. Встретились после работы: поесть, словом перемолвиться. Там открытая веранда, в этом кафе, вечером вроде попрохладнее. И вот уже расплачивались, а в это время стал к ним какой-то мужик клеиться. При том что им он даром не нужен. Очень навязывался, потом грубить стал. И, представляешь, ударил одну из них! Со всей силы! Она упала, они, девчонки, хотели ее поднять, и тут на них побежал огроменный, как Кинг-Конг, кавказец, со стулом чугунным. Одну так двинул стулом, что руку ей сломал. И всех их так или иначе покалечил, ногами пинал! Причем хорошенькое кафе: милицию не вызывают, сами унять его не пытаются. Он, видно, один из них, может, владельцев или знакомый владельцев был, у них там кавказская кухня. Потом знакомая моя, лежа на полу, милицию сама вызвала по мобильнику. Этот смылся. Но девчонки спросили бабу, что за его столиком сидела, тоже кавказскую, по-русски едва-едва кумекала: за что он, почему, что мы ему сделали? И баба эта знаешь что сказала? «За то, что вы русские! И не так себя вели с мужчиной!»

Представляешь, что творится? Как распоясались!

– И что милиция?

– Ну, угадай с трех раз, что милиция! «Сняли» побои – раз. Записали свидетельские показания – два. Сказали, что никого все равно не найдут, – три. Отправили в больницу, гипс накладывать – четыре. Вот и все меры. А найти-то – раз плюнуть. Он же явно к кафе отношение имеет.

– Сожгла бы я это заведение. С таким бы удовольствием сожгла! – взорвалась Надя.

– И я бы сожгла! И, конечно, это им не спустят. Своими силами придется разбираться. Но правосудие-то на что? Они же сами нас к первобытным отношениям толкают ленью своей, бездействием.

– Спускать нельзя. Эти только силу понимают. Примитивные отношения. Я не имею в виду приличных людей, ты ж понимаешь. И этих приличных, возможно, даже наверняка намного больше, чем уродов. Но по нескольким диким уродам судят обо всех. А они, уроды, об этом не беспокоятся.

Последнее Надя говорила явно ради ребенка, старательно рисующего поблизости. Ненависть не для детских ушей. Не готовы они для нее. Они и так позволили себе лишнего, забыли, что, как говорится, «у маленьких детей большие ушки». Правда, девочка была чрезвычайно поглощена своим делом и, похоже, не обращала внимания на их болтовню.

– А вот еще послушай…

– Только давай историю помягче. – Надя показала глазами в сторону рабочего стола.

– Вот, готово, посмотрите, – раздался в это время детский голосок, к которому они все никак не могли привыкнуть, слишком редко их баловала его обладательница.

Подруги приблизились к столу. Рисунков громоздилась целая кипа. Дорвалась девочка. Долго прятала в себе впечатления детства, а сейчас – одно за другим – отдала бумаге свои воспоминания.

Первый рисунок представлял собой портрет мужчины лет так примерно сорока или чуть больше. Абсолютно лысый, упитанный, но не разморделый, с крепкой шеей качка. С картинки смотрел на них человек с жестким взглядом и несколько неожиданной, доброй улыбкой. Лицо кого-то напоминало. Мучительно кого-то напоминало. Возможно, своей типичностью? Или именно индивидуальными чертами? Эх, напрячься надо, вспомнить, где его видели.

– Это папа, – гордо выговорила Ляля.

– Он лысый или брил голову? Это важно, – задумчиво спросила Ира, – потому что если лысый, хотя ты вряд ли помнишь, то он лысым и останется, пока жив. А если брил, то мог отрастить шевелюру. Волосы делают человека совсем неузнаваемым.

– Он брил. Я помню очень хорошо. Он, когда меня на шее носил, все говорил: «Держись за волосы», а у него голова такая колюченькая была. И щеки… Я когда целовала, щеки кололись, – голосок Ляли дрогнул.

– Может быть, тяжело тебе, не надо? – испугалась Надя.

Девочка отрицательно качнула головой.

– А какого цвета волосы у него были? Ну, когда чуть-чуть отрастут? По твоим впечатлениям? Темные? Светлые? Седые? – Ирка умела смотреть в корень.