— Нет ее там. Мы проверили. — Ингвар кивнул на депешу, которую десять минут назад доставил один из полицейских.
Герхард безучастно пожал плечами:
— Кто-то ее прибрал, не иначе.
— Сколько ты получил за это?
Ингвар извлек из кармана рубашки гильзу с сигарой и медленно катал ее в ладонях. Герхард молчал.
— Сколько ты получил? — повторил Ингвар.
— Да какая разница-то? — уныло буркнул Герхард. — Денег у меня все равно уже нету.
— Сколько? — не отставал Ингвар.
Герхард упорно пялился на стол, не делая поползновений отвечать. Ингвар встал, отошел к окну. На улице потихоньку смеркалось. А стекла грязные. Подоконник пыльный. Усыпанный дохлыми насекомыми, точно перчинками.
На площади между полицейским управлением и тюрьмой успел вырасти импровизированный поселок. Несколько зарубежных телекомпаний загнали свои спецавтобусы прямо на газоны, Ингвар насчитал восемь больших палаток и шестнадцать разных логотипов СМИ, потом бросил, сбился со счета. Помахал рукой, будто заметил добрых знакомых. Улыбнулся, кивнул. И, все еще с широкой улыбкой на лице, отошел от окна к задержанному, наклонился. Придвинулся к самому его уху — Герхард аж вздрогнул.
Ингвар заговорил, быстро, свистящим шепотом.
— Это совершенно выходит за рамки… — Адвокат Рёнбек даже привстал.
— Сто тысяч долларов, — буквально выкрикнул Герхард. — Я получил сто тысяч долларов!
Ингвар хлопнул его по плечу.
— Сто тысяч долларов, — с расстановкой повторил он. — Н-да, не тем я занимаюсь, это ясно.
— Пятьдесят тысяч лежали в бардачке, столько же мне передал в конверте второй хмырь, когда мы все закончили. Ну тот, который в машине со мной ездил.
Даже адвокат едва сумел скрыть изумление. Плюхнулся на стул и нервно потер щеки. Словно безуспешно старался придумать разумную реплику. В конце концов слазил в карман, достал пастилку и сунул ее в рот, будто успокоительную пилюлю.
— И где же теперь эти деньги? — спросил Ингвар. Рука его тяжело давила на плечо Герхарда.
— В Швеции.
— В Швеции. Та-ак. Где в Швеции?
— Не знаю. Я их отдал одному мужику, которому задолжал.
— Стало быть, ты задолжал сто тысяч долларов, — нарочито медленно подытожил Ингвар, все крепче сжимая плечо задержанного. — И уже успел отдать их кредитору. Когда это произошло?
— Сегодня утром. Он заявился ко мне домой. Ни свет ни заря. А с этими, с гётеборгскими то есть, не забалуешь…
— Погоди-ка, — сказал Ингвар, неожиданно махнув рукой. — Стоп! Ты прав, Герхард.
Задержанный оторопело уставился на него. Он весь как-то съежился и явно здорово устал. От нервозности его трясло мелкой дрожью, на глаза навернулись слезы.
— В чем это я прав? — спросил он тонким, срывающимся голосом.
— Что тебе лучше остаться здесь, у нас. Не мешает кое в чем покопаться. Но займется этим кто-нибудь другой. Тебе надо отдохнуть, да и мне тоже.
На часах было без четвери девять.
Ингвар собрал свои записи, сунул их под мышку. Гильза с сигарой упала на пол. Он взглянул на нее, помедлил и не стал поднимать. Герхард Скрёдер неуклюже встал и под присмотром конвоира послушно двинул в подвальную камеру.
— Кто же платит за такую работу сто тысяч долларов? — тихо спросил адвокат Рёнбек, собирая свои вещи. Он словно говорил сам с собой.
— Тот, у кого денег куры не клюют и кто желает стопроцентной уверенности, что работа будет выполнена, — ответил Ингвар. — Тот, чьи капиталы настолько велики, что цены его совершенно не интересуют.
— Кошмар! — Рёнбек поджал губы, так что рот стал похож на прорезь копилки.
Ингвар Стубё не отозвался. Достал мобильник, проверил, нет ли пропущенных звонков. Увы, никто не звонил.
26
— Кто позвонит в полицию — ты или я? — прошептала Ингер Юханна Вик, порываясь достать мобильник.
— Звонить мы не будем, — тихо ответила Ханна Вильхельмсен. — Пока не будем.
Американский президент сидела на ярко-красном диване, со стаканом воды в руке. Запах экскрементов, мочи и холодного пота был так силен, что Марри без долгих церемоний настежь распахнула окно.
— Даме-то сей минут нужна ванна, — проворчала она. — Не пойму я, как можно сидеть тут и вонять на всю квартиру. Президент все ж таки, негоже унижать-то ее.
— Уймись, — решительно сказала Ханна. — Само собой, ванну она примет. Да и поесть ей не помешает. Ступай приготовь что-нибудь горячее, будь добра. Супчик. Наверно, супчик лучше всего?
Марри уковыляла на кухню, что-то бормоча себе под нос. Даже когда она закрыла дверь, они все равно слышали ее ворчливый голос вперемежку с сердитым лязгом кастрюль и сковородок.
— Нет, надо позвонить, — повторила Ингер Юханна. — Господи… весь мир ждет…
— Лишние десять минут погоды не делают, — сказала Ханна, направляясь к дивану. — Она отсутствовала более полутора суток. И мне кажется, президент вправе решать сама. Может, она не хочет, чтобы ее видели в таком состоянии. В смысле, не только мы, но и другие.
— Ханна! — Ингер Юханна положила руку на спинку инвалидного кресла, стараясь задержать ее, и с жаром, хотя и приглушенным голосом воскликнула: — Ты же служила в полиции. Ей нельзя ни мыться, ни переодеваться, пока ее не осмотрят врачи и криминалисты! Она же, считай, ходячая куча улик! И не исключено, что ее…
— На полицию мне наплевать, — перебила Ханна. — Зато не наплевать на нее. А улики я и сама не пропущу.
Она посмотрела на Ингер Юханну. Глаза стали совсем синими и от черного ободка вокруг радужки казались огромными. Решительность стерла складки у рта, Ханна словно помолодела. Не отрывая взгляда от Ингер Юханны, она легонько повела бровью, и та, будто обжегшись, выпустила кресло. Впервые за все полгода знакомства Ингер Юханна на миг увидела ту Ханну, о которой так много слыхала: блестящего, холодного аналитика и упорного следователя.
— Спасибо, — тихо сказала Ханна и покатила к дивану.
Президент не шевелилась. Опустевший стакан стоял перед нею на столике. Она сидела выпрямившись, сложив руки на коленях, устремив взгляд на громадную картину на стене.
— Who are you?[39] — неожиданно спросила она, когда Ханна остановилась рядом.
Первые слова с тех пор, как Марри привела ее в квартиру.
— I'm Hanne Wilhelmsen, Madam President. I'm a retired police officer.[40] А это Ингер Юханна Вик. Вы можете ей доверять. Женщина, которая нашла вас в подвале, моя домработница, Марри Олсен. Мы желаем вам добра, госпожа президент.
Ингер Юханна не знала, что озадачило ее больше: что президент в таком состоянии оказалась способна говорить, или что Ханна назвала ее человеком, которому можно доверять, или изрядная высокопарность Ханниных слов? Даже Ханна Вильхельмсен как будто бы испытывала почтение к американскому президенту, сколь ни жалкое зрелище являла собой Хелен Бентли.
Ингер Юханна толком не знала и как ей себя вести. Сесть вроде бы неловко, а стоя посреди комнаты чувствуешь себя дурой или нежелательным свидетелем доверительной беседы. Нелепая ситуация, даже с мыслями собраться трудно.
— Мы, конечно, известим надлежащие ведомства, — тихо сказала Ханна. — Но я подумала, что сначала вы, наверно, хотите привести себя в порядок, передохнуть. У меня найдется одежда, которая вам подойдет. Если вы, понятно, желаете переодеться. Если же…
— Нет-нет, — перебила Хелен Бентли, по-прежнему не шевелясь и вперившись здоровым глазом в абстрактное полотно на стене напротив. — Не надо никому звонить. Как моя семья? Моя дочь… Как…
— Ваша семья в полном порядке, — спокойно ответила Ханна Вильхельмсен. — По сообщениям СМИ, их под усиленной охраной переправили в безопасное место и у них все хорошо.
Ингер Юханна стояла не шевелясь.
Женщина на диване была в грязной одежде, один глаз заплыл, и пахло от нее ужасно. Здоровенная шишка у виска, волосы слиплись космами от засохшей крови — выглядела она как те несчастные бедолаги, великое множество которых и Ханна, и Ингер Юханна повидали на своем веку. Президент напомнила Ингер Юханне кое-что, о чем она никогда не вспоминала, не желала вспоминать, и на миг у нее закружилась голова.
Десять с лишним лет она занималась насильственными преступлениями и успела почти забыть, с чего, собственно, все началось. Движущей силой было стремление понять, острое желание проникнуть в то, что, по сути, казалось ей необъяснимым. Даже сейчас, получив докторскую степень, выпустив две книги и более десятка научных статей, она не намного приблизилась к пониманию того, почему некоторые мужчины обращают свое физическое превосходство против женщин и детей. И когда приняла решение продлить отпуск по уходу за ребенком, мотивировала его бессознательной ложью: семейными обстоятельствами.
