Чезаре выпрямился, убрав штык, и позволил офицеру встать. Теперь оба они походили друг на друга, покрытые грязью окопа, которая скрывала знаки различия.
– Как тебя зовут? – спросил капитан.
– Больдрани Чезаре. Восьмой пехотный.
– Когда тебя сменят, явись на командный пункт. Спроси капитана Казати. Бенедетто Казати. Я предупрежу твоего лейтенанта.
– Хорошо. – Нервное напряжение, владевшее им, помешало ему хорошо разглядеть и запомнить лицо этого человека, но он никогда бы не забыл эти черные сверкающие глаза и это имя: Казати, Бенедетто Казати. Он не знал, правильно или нет поступил, поверив ему, но теперь, когда офицер ушел, дело было сделано, оставалось только ждать. Чезаре, как всегда, положился на судьбу.
Дождь перестал, и холодный зимний ветер разгонял облака, обещая солнечную погоду. Чезаре прислонил ружье к стенке окопа и, закурив одну из двух оставшихся у него вонючих сигарет, с наслаждением втянул в себя дым, приносящий минутное успокоение. Из кармана своего солдатского кителя он вытащил за серебряную цепочку часы. Было приятно ощупать ладонью их округлую форму, из которой доносилось непрерывное тиканье, говорившее о том, что жизнь продолжается. Он нажал на кнопку, и тихие звуки «Турецкого марша» раздались в холодной утренней тишине. Чезаре подул на пальцы, чтобы согреть их, и коснулся богини Судьбы на крышке часов. Мысленно он попросил прощения у старой «Сибилии с сотней жизней» и осторожно спрятал в карман часы. Возможно, фортуна еще не покинула его.
Глава 27
Капитан Бенедетто Казати сидел в кожаном кресле за письменным столом, заваленным папками, книгами и картами. Комната в доме, где расположился командный пункт, была хорошо прогрета. На другом столе, круглом, с резной крышкой, стояли бутылки с коньяком, анисовкой и еще какими-то винами, неизвестными Чезаре.
– Я бы никогда тебя не узнал, – сказал офицер. – Сейчас ты похож на человека.
– У меня было время привести себя в порядок, – лаконично ответил Чезаре. Он умолчал о том магическом воздействии, которое произвела в его взводе записка со штемпелем командного пункта. Ему не только дали возможность помыться и переодеться, заменив на новую ту грязную, превратившуюся в лохмотья форму, которая была на нем, но даже нашли место рядом с водителем в грузовике «ФИАТ 18-БЛ», чтобы он смог без промедления добраться сюда.
– Садись, – пригласил его капитан, указав на один из двух стульев с высокими спинками, стоящих перед столом.
Чезаре послушался, хотя и чувствовал некоторую неловкость, садясь в присутствии офицера.
– Ты правильно сделал, что поверил моему слову. Надеюсь, ты это сознаешь?
– Да, синьор капитан. – Он приготовился отвечать коротко и вежливо, не вступая в долгий разговор.
– Сигарету? – подвинул ему Казати серебряный портсигар.
– Если вы, синьор капитан, не имеете ничего против, – сказал он, – я бы предпочел свои.
В этой комнате царил давно забытый покой, точно и не было войны. Оба неторопливо закурили, сделали по затяжке и одновременно выпустили дым.
– Налей себе чего хочешь. А мне коньяк, стакан, надеюсь, не разобьешь, – улыбаясь, сказал офицер.
– Мне приходилось работать в остериях. Там я имел дело со стаканами и напитками, – ответил Чезаре.
Чезаре встал и разлил коньяк по бокалам. Они пили и разговаривали, словно знали друг друга давно, но парень главным образом слушал. Ему нравился этот капитан с приятными манерами и аристократической внешностью; нравился спокойный и мужественный тембр его голоса с немного тягучим грассирующим «р», его изящные руки с ухоженными ногтями, их мягкая, лишенная порывистости жестикуляция. Казати держал бокал из дорогого хрусталя, словно это было заурядное стекло, но даже обычное стекло в его руках казалось бы дорогим хрусталем. Его каштановые волосы, гладкие и тщательно расчесанные, оставляли открытым бледный лоб, а тонкий нос, светлые, почти рыжие усы и мягкие губы придавали лицу приятное выражение. На мизинце правой руки он носил золотое кольцо с выгравированным на нем дворянским гербом.
– Я прочел твое личное дело, – сказал ему офицер. – Там написано, что ты круглый сирота, что у тебя есть сестра и трое младших братьев. Ты глава семьи. И несмотря на это, ты пошел на фронт. У тебя что, призвание быть героем?
– Я с 99-го года. Меня призвали, и я пошел. Вот и все.
– Похоже, что ты не все говоришь, – взглянул на него офицер внимательно.
– Как бы то ни было, у меня нет этого, как вы сказали… призвания быть героем.
– Однако дерзости у тебя хоть отбавляй. – Было что-то особенное в этом парне, неуловимое пока для него. – Но я, – продолжал он, – не могу передать военно-полевому суду восемнадцатилетнего сироту, главу семьи, у которого к тому же дерзость героя.
– Я этого не забуду, – сказал Чезаре. Капитан кивнул и спросил:
– Чем ты занимался в гражданской жизни?
– Работал в большой прачечной.
– Что именно ты делал там?
– Все.
– Все – это ничего, солдат.
– Собирал заказы, организовывал работу, проверял качество, отдавал готовое.
– Значит, ты заправлял этой прачечной?
– Я делал все, что мог.
– Образование?
– Шесть классов начальной школы. – Он сказал это с едва заметной гордостью. Многие его сверстники были вообще неграмотными, другие одолели лишь самые первые классы и едва умели читать и писать.
– Ты принят, – сказал капитан, вставая.
– Как принят? – Чезаре видел в нем в этот момент некоего властителя, который возводил в рыцарское звание отличившегося подданного.
– С этого момента ты мой денщик, – объявил тот.
– Но мне было приказано вернуться в часть как можно скорее, – сказал Чезаре. – Значит, я должен явиться.
– Все в порядке. Я уже оформил твой перевод. Денщик капитана Бенедетто Казати на командном пункте армии, вдали от передовой, от вшей, от грязи, от холода, от крови, от смерти, от вони окопов – в это трудно было сразу поверить.
– Вы серьезно, синьор капитан?
– Кажется, я не давал тебе повода считать меня шутником. – Казати снова был тем строгим офицером, что предстал перед ним в первый раз в траншее.
– В таком случае я благодарю вас от всей души. – Чезаре поднялся, чувствуя, что с этого момента с фамильярностью покончено.
– Ты мне не должен ничего. Мы с тобой квиты. Ты здесь потому, что, мне кажется, ты можешь быть мне полезен.
Эта перемена в обращении офицера не удивила Чезаре. Но он так и не осмелился спросить, из тех ли этот офицер графов Казати, которые имели фамильную капеллу на кладбище Караваджо? За несколько дней перед тем, как отправиться на фронт, Чезаре Больдрани велел перевезти прах матери на это кладбище, так что ее бренные останки покоились теперь всего лишь в нескольких метрах от большой капеллы Казати.
