раз – Бог Воды лапает юную, сместив краешек тонкой ткани, на глазах у других – напыщенно-красивых – послушниц. Они изводятся и бросают многозначительные взгляды, дабы в последующем важный господин обратил внимание на них. Но это – опытные и выдрессированные, дитя же – под моим боком – багровеет и едва не пускает слезу. Ей противно. Ей страшно. Ей нет четырнадцати. Мне противно. Мне страшно. Боги, что я делаю?!
– Приятного вечера и хорошего отдыха, – услужливо протягиваю и киваю на красный балдахин. – Всё во имя богов. Примите этот дар.
Воодушевленный Бог Воды теряется за тканями, уводя следом девочку.
Я нещадно её обманула. И не будет ни удовольствий, ни порядка (в голове – так точно). Он надругается над несчастным телом и отшвырнет как очередную. Ей придётся терпеть липкие прикосновения, скрюченное от удовольствия и собственной хромоты лицо, гадкое дыхание и тысячу иного.
И я, возвратившись в кабинет, молюсь за Гелиоса.
Сама судьба одарила меня благим, хотя я всё это время удручающе вздыхала и помышляла об обратном.
Спасибо (вопреки здравому смыслу и общепринятой норме), Гелиос.
Так начинается моё торжество на месте Бога Удовольствий, так начинается монастырский быт. Я проникаюсь делами и всё быстрее и неосторожнее нахожу тысячи и тысячи подтверждений тому, что Ян промышлял не только послушницами. За его плечами скопилось немало грехов; и как он тянул подобную ношу?
Хозяин Монастыря занимался транспортировкой различных веществ, продажей людей, хищениями и разорениями деревень, заказными убийствами и прочими прелестями века. Легче, кажется, было перечислить то, что он не делал, нежели обратное. И о нём – как выразились бы люди былых времён, на старом наречии – можно книгу писать: о всех этих бесконечных похождениях и ужасах. Он заплутал – несчастный; вот только перипетии лжи, денег и ужасов оплели его с головы до ног и не позволили более отпрянуть от работы. Он занимался всем и сразу. Он издевался и над собой, и над окружающими.
И тут приходит осознание: отдавай я себя подобным делам день за днём и год за годом…не очерствела ли бы сама? не озверела ли? Хозяин Монастыря зрел и внимал большему, чем я могла представить: и откуда в нём нашлось место и время для задатка каких-то там чувств по отношению к какой-то там послушнице? – дерзящей и измывающейся ещё больше, подливающей масло в и без того полыхающее пламя. Откуда, Ян?
И я молюсь, чёрт со всеми вами, о нём.
Приятным сюрпризом награждает следующая неделя. Дверь бежит в сторону, и я, отдирая взгляд от записей, собираюсь прикрикнуть и погнать очередную несмышлёную послушницу, как вдруг препираюсь взглядом с Ману. Ману!
Она уставшая и выцветшая, поблёклая от жизни и к жизни. Колючие косы её – некогда шоколадные – отдают белизной, а откровенные одеяния сменились скромным тряпьём.
Женщина оглядывается, с придыханием расправляет плечи и – едва осилив – выдаёт:
– Этот паразит не дождался меня, верно?
Ману заходит и встречается с моими настигающими объятиями.
– Чёртов паразит! – возмущается она. – Кто позволил ему отдавать душу богам, если боги с ним ели и пили? Чёртов…
Она с досадой жмётся к моей груди и отдаётся плачу. У меня этих слёз не осталось вовсе (даже для женской солидарности), а потому я спокойно прижимаю к себе несчастную и приговариваю на старом наречии утешающие слова. Ману задирает голову и с гордостью глядит на меня.
– Птичка, – выпаливает она. – Моя ты девочка! Теперь полёт твой свободен, теперь ты паришь над нами! Птичка.
И она, продолжая оплакивать уход друга, любовника и партнёра восклицает, что Мамочка – нынче не она; взращенная на её груди зрелая птица ласкает на своей груди родительницу.
– Если бы мне не было так горестно, тысячная похвала коснулась твоих ушей, птичка, – заверяет Ману. – Я не могу поверить, что имя Хозяина Монастыря добралось до Бога Смерти…Как он смел?
Я отрываю женщину от плеч и угощаю вином и сигарами. Она восторгается и питьём, и свёртками, насмехается, говоря, что я издеваюсь над ней, и утопает в блажи спустя несколько мгновений.
– Я узнала о его болезни давно и каждый день порывалась приехать, – рассказывает Ману. – Кажется, затянула…Ну ничего, свидимся.
– Все мы, – подхватываю я. – Рано или поздно.
И оставляю женщину на монастырские дела, прося отсрочку в неделю. Ману сжимает меня в своих объятиях и одаривает согласием. Тогда я, спокойно перенеся запланированные встречи и решения, уезжаю: отправляюсь к резиденции дома Солнца.
– Тебе бы пошёл кактус, – причитаю я, недовольно скалясь. А потом – вдруг – оросив щёки слезами, выпаливаю: – Ты и был, сукин ты сын, кактусом. Кто же знал, что в них есть и вода, и сахар, правда?
Машина замирает, едва не добравшись до резиденции Солнца – чернеющего пятна-здания с куском зелёного, чудом уцелевшего сада, посреди рыжей пустыни. Я – по традиции Дома Солнца – под зарево костра и дотлевающую плоть, высаживаю нового и, надеюсь, последнего представителя вышеупомянутого семейства.
– Ты хотел быть частью дома Солнца и, пускай и косвенно, ты стал частью дома Солнца, – приговариваю я и подбиваю почву. – Надеюсь, пожелаешь возлечь с родными. Вам есть о чём поговорить.
Высаживаю несчастного покойного меж деревом инжира и тиса. В жизни они были таковыми (жаль, никто не позволит мне после моего ухода примкнуть к любимым; никто не позаботится (просто от незнания) и традиция вымрет, оставив за собой задатки леса из некогда сада). А, может, незнакомец, что предал земле Гелиоса, поручится за меня?
Вопреки желанию Яна зачитываю о нём молитву – без вычурных жестов и глупых слов; я молюсь о нём молча и душой (её остатками), после чего желаю крепкого сна и здоровой, грядущей, жизни. Новому растению предстояло пробить собой землю, воздать память и дать побеги: взрасти, дабы Ян обрёл новую жизнь.
Оканчиваю приготовления и порываюсь к тису, который стал выше. Касаюсь вечнозеленой верхушки и разглядываю задатки красных, мелких-мелких, ягод. Гелиос зацвёл. Предаюсь другой молитве и признаюсь усопшему в вечной любви.
Вместе с этой поездкой расползаются слухи, что Бога Солнца в небесном пантеоне нет и давно…Его свет угас, однако вдовствующая жена взметнула к самым звёздам. Совпадением ли или нет стала поспешная кончина Бога Удовольствий? Кто станет следующим? Кто падёт от невидимой секиры былой послушницы?
Бог
Служащий наблюдает за движениями своей госпожи: новая Хозяйка Монастыря предаёт земле былого Хозяина Монастыря, последнего из дома Солнца (прямо не относящегося к великому клану, но принадлежащего всецело ему и только). Удивлённый взирает на окинутую скорбью и гарью
