Читаем без скачивания Бом-бом, или Искусство бросать жребий - Павел Крусанов

— Ты, Сека, маньяк, — застыл с вилкой у рта Коровин. — Ради красного словца и философского дискурса ты папу с мамой живьём на котлеты порубишь.

Тут над столом расцвёл жасминовый куст — это Люба принесла свинину по-баварски.

— Люба, — сказал Андрей, — у нас что-то водка кончается, а мы, представь, даже в календарь ваш не заглядывали.

— В этот день под Парижем, — любезно подсказала Люба, — в одна тысяча семьсот восемьдесят третьем году впервые был осуществлён полёт человека на тепловом воздушном шаре. Имена героев-воздухоплавателей — Пилатр де Розье и Лорен д'Арланд.

— Тогда принеси ещё бутылку и посчитай, сколько с меня…

— Мила деньги с тебя брать не велела.

— Почему?

— У нас «крыша» поменялась. Вместо Герасима — Аттила. Он тоже «Либерию» крышить бесплатно будет, но мы за это теперь всё, что ты закажешь, должны на счёт заведения списывать. Такое у него условие. Иначе он Миле с Вовой обещал уши отрезать и голыми в Африку пустить.

Коровин и Секацкий выразительно посмотрели на Норушкина.

— Это меняет дело. — Андрей призывно махнул рукой Левкину и Шагину, рассудительно пояснив: — У Левкина, правда, желудок меньше напёрстка, зато Шагин — прорва.

Жаль, далеко слетел Григорьев — он тоже мог в один присест умять индейку.

Весь следующий день после устроенного им в «Либерии» Лукуллова пира Андрей провёл дома в полуфлористическом, древоподобном состоянии, в обстоятельствах рассеянной созерцательной прострации. Будничный быт преобразился вдруг в сплошное поле боя, всеобщее преодоление, в пространство несказанного героизма и тотального подвига.

Ввязываться в эту битву определённо не было сил.

Самый значительный поступок, который он смог себе позволить, — это расписаться в расходном ордере за остаток гонорара и отдать прибывшему с утра курьеру так до конца и не причёсанный «Пацанский кодекс». Будь Норушкин в тот день более собранным, он ни за что бы так не сделал — любую свою работу Андрей, как правило, старался довести до невозможного, увы, в телесном мире совершенства.

Впрочем, перед уходом Кати в Муху Андрей всё-таки послал её за пивом, поскольку в своей сумке нашёл лишь бутылку кваса как свидетельство о некой изначальной благонамеренности. Однако расчёт был неверен — после четырёх бутылок просветляющего (по замыслу) «Петровского» он только погрузился в ещё большую ботанику.

А между тем звонивший накануне Фома сказал, что послезавтра в уездной сельской администрации появится некто Н.В.Шадрунов, чтобы лично снять вопросы по бумагам, которые он подал на приобретение Побудкина. Иными словами, скорее всего, он привезёт барашка в бумажке, чтобы сунуть его кому нужно в лапу и получить преимущество перед Андреем, подавшим заявление первым.

Чёрт подери всю эту околесицу, но надо было что-то делать…

Назавтра, при помощи редко употребляемого в режиме трезвона будильника — просто голос у этой адской бренчалки был такой зычный, словно внутри неё, намотанный на шестерёнки, вертелся дьявол, — Норушкин встал в нечеловеческую рань, но всё же человеком, а не грушей.

Кофе оказался пережареным и, помимо привычного аромата, немного отдавал углем.

Катя спала; её дыхание было лёгким и маленьким, как мотылек. Андрей заметил это, и по его спине пробежали сладкие мурашки.

Поцеловав спящую детку в дрогнувшее веко, Норушкин задал Мафусаилу зёрнышек, сменил воду и, надев поверх свитера кожаную куртку, отправился в предутренний ужас, в леденящую тьму, на Царскосельский вокзал.

По Загородному проносились редкие машины. Перед ними, стоя на краю мощёной панели, уныло/обреченно приплясывала проститутка. И немудрено — минус пять по Цельсию.

Напротив вокзала в сером сквере виднелась стайка нахохлившихся — такие озябшие воробьи — бомжей. Норушкин вспомнил, что как-то по весне — ранней, ещё до конца не оттаявшей — пил в этом сквере пиво, закусывая истекающей соусом шавермой, и свежеопиленные тополя вдоль ограды походили в сумраке на шеренгу безруких Венер.

В поезде, мимо которого, играя плавниками, текло ленивое пространство, Андрей размышлял о том, что он, пожалуй, ещё не сложился до конца как царь природы и личность, потому что иногда думает как Секацкий, только короче, а иногда — как Коровин, только длиннее.

Потом он даже задремал и сквозь густеющую дрёму слушал исполняемую на компьютерном арго речь двух сидевших неподалёку кексов, из которой в полусне вычленил блистательную фразу: «Ты кто, блин, хакер или мышевозила?» — после чего почил бесповоротно.

Андрею снились бьющиеся в стекло деревья, кошка, урчащая над рыбьими кишками, и пахнущая лесом и овражной тенью черника.

Пока он спал, небеса отворились и просыпали снег.

С Фомой Норушкин встретился у дверей уездной сельской администрации — как добраться сюда, Фома подробно растолковал ему ещё по телефону.

Двери были покрыты зелёной краской, а в тех местах, где она облупилась, проглядывала краска коричневая, половая. Да и сам домишко выглядел так себе — восемь на семь, два этажа, силикатный кирпич, железная крыша.

На небе вниз лицом лежали тучи.

Был уже второй час пополудни — администрация заперлась на обед.

— Должны в полтретьего приехать. — Фома прижал к ушам ладони, похожие на два крытых свиной кожей тома в формате большой октавы. На мизинце правой руки блестел платиновый трофей с вензелем «ИТ» на чёрном камне.

— Подождём. — Покорность тому, чего не миновать, сквозила в голосе Андрея.

— Мы тут с Нержаном Тихонычем померекали немного, умишком пораскинули и вот как рассудили. Что шишовским машинам в сарае без дела ржаветь? Может, одну-то лихоимцу здешнему пожаловать? А что? Документы все у шишей с собой были — доверенность уж он себе сам выправит. Так мы, глядишь, хабар хабаром-то и перешибём.

— Как запасной вариант — годится. Если, конечно, сейчас не договоримся. — Андрей глубже сунул руки в карманы куртки и поёжился.

— У меня с собой, Андрей Лексеич, злодейка есть. Сейчас согреемся. — И Фома достал из-за отворота овчинного тулупа видавшую виды армейскую фляжку с вмятинами и крышкой на цепочке.

Погода была далеко не смертельной, но на стекле одного из окон администрации, которое (окно) отчего-то было с одинарной рамой, однако же расцвели ледяные травы. Должно быть, там весь день пускал пары чайник.

— Слушай, Фома, а за каким бесом вам, некурящим, сигары? — припомнил Катины слова Андрей.

— А мы, отец родной, их в доме по углам крошим, чтоб псиной да берлогой не воняло.

Когда на улице показался чёрный «Land Cruiser» с питерскими номерами, пузатая литровая фляжка уже на треть примерно опустела.

Норушкин ухватил порозовевшего Фому за овчинный рукав и потащил за угол.

Джип остановился у крыльца администрации; по очереди хлопнули две дверцы. Потом на ступенях — в четыре ноги — прохрустела уверенная поступь и в облупившуюся зелёную дверь ударил тяжёлый кулак.

Затем ударил опять и ещё.

Дверь гудела деревянным гулом.

Щёлкнул запор, и женский голос окатил посетителей будничным покриком:

— Вы что колотите?! Обед — вот же написано! Десять минут обождать не могут!

— Не ссы, колбасу с бутерброда не сдёрнем, — пообещал миролюбиво хрипловатый баритон. — Мы, мать, в приёмной подождём, пока твой бугор кишку бьёт.

Пронзительно скрипнула дверь и сделалось тихо.

— Ну что, попал чёрт в рукомойник… — Андрей оглянулся на Фому и обмер.

Глаза стряпчего, налившись горячей кровью, блистали неумолимой свирепой яростью, зубы обнажились в жутком оскале, верхняя губа хищно трепетала, как у изготовившегося к броску зверя, как у кота, увидевшего за окном синицу. Он явно был уже не человек и даже, кажется, иначе пахнул.

— Ты погоди… — Голос Андрея предательски дрогнул. — Ты его потом порвёшь. Когда я… Словом, если я из администрации минут через десять не выйду — ломай его к едрене фене.

Как ни странно, почуявший нечисть Фома словам Норушкина внял и вновь — приблизительно/на глазок — принял человеческий облик.

Они вышли из-за угла и у крыльца остановились — Андрей искал в себе волевое усилие для подвига, для воспетого Секацким вызова вечности, стряпчий смирно ждал, когда Норушкин усилие отыщет.

— Вы чо тут трётесь, синяки? — выставился из джипа мордатый водитель. — На х…й, на х…й идите.

— Ты «Пацанский кодекс» читал? — Андрей наконец поймал необходимый для достойного ответа на провокацию судьбы кураж, ощутил полноту снизошедшего хюбриса.

—Вчера всей братве раздали, — признался сбитый с толку водитель. — Теперь у нас понятия писаные.

— Пункт пятый, — сказал Норушкин. — Ты не должен попусту плющить ни фраера, ни трясогузку.