В этот день был великолепный закат и Аллан чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы ползком выбраться из рукавного входа палатки и полюбоваться этим редким в высоких широтах зрелищем. К 25–26 сентября – ко времени сбрасывания нам припасов самолетами канадских ВВС – он был уже на ногах.
Сборка основных частей зимней хижины отняла у нас меньше времени, чем мы ожидали. В то время как трое из нас подтаскивали сброшенные грузы, Аллан занимался починкой поврежденных мест пола. 28-го, меньше чем за восемь часов, мы сложили пол.
Льдина, выбранная нами для зимнего лагеря, имела около полутора миль в диаметре и была окружена другими льдинами меньшего размера. Вся эта группа льдин занимала площадь примерно пять квадратных миль, причем каждая из них была отделена от соседней полосой битого льда. Скрепленные вместе упаковочные клети, в которых находились детали сборной хижины, имели около 13 футов в длину и около 5 футов в ширину; она была сброшена одним огромным грузом на трех парашютах. Отделив скрепленные клети, мы доставили их на нартах к месту установки. Летом здесь было озерцо пресной воды, теперь замерзшее, и на этой идеально ровной поверхности мы уложили опоры для пола.
Постройка хижины оказалась очень простым делом: сами упаковочные ящики мы использовали в качестве пола, а их содержимое шло на боковые поверхности – стенки хижины. В общем получился обитый ватными одеялами каркас с двумя окнами в противоположных сторонах и дверью, с маленьким крыльцом. Сборка хижины, после того как был настлан пол, шла очень быстро и продолжалась, насколько я помню, часов девять. Площадь пола составляла 15 на 15 футов, но так как хижина имела цилиндрическую форму, то полезное пространство было несколько меньше, чем в маленькой комнате с таким же размером пола в обычном доме. Разумеется, мебели в ней пока никакой не было, и мы уже тогда правильно предположили, что хижина окажется для четырех человек несколько тесноватой, когда будет загромождена мебелью и снаряжением. Однако слишком большая площадь нам тоже не подошла бы, так как ее трудно было бы обогреть.
Обогревалась хижина керосиновой печкой с вытяжной трубой, которая шла вверх футов на пять, затем делала изгиб под прямым углом и выходила наружу. Так как печка стояла примерно в центре хижины, то теплый воздух поступал к нам не только прямо от нее, но и от трубы. Временами она была очень горячей. За всю зиму было не больше трех случаев, когда регулятор подачи горючего стоял не на самой низкой отметке, между тем как температура в верхней части хижины доходила до 25° и даже выше – до 30° С. На полу же она была ниже нуля, но в сидячем положении мы ощущали приятную температуру градусов в 15.
Пол у нас ничем не был покрыт. Вначале мы думали использовать циновки из листьев кокосовой пальмы, но снег, который мы заносили в хижину на ботинках, втоптался бы в циновку и рано или поздно превратился бы в лед. Преимущество незастланного пола заключалось и в том, что его изредка можно было мыть шваброй и без труда снимать слой льда. 8 октября я уже мог передать радиограмму патрону нашей экспедиции принцу Эдинбургскому с извещением, что 6 октября мы организовали зимний лагерь на 85°00 с.ш. и 162°00 з. д., в 950 английских милях от Барроу (Аляска) и в 550 милях от ближайшей земли. Далее в моей радиограмме говорилось:
«В течение ближайших пяти месяцев, когда мы будем полностью и с пользой заняты выполнением научной программы, наша льдина, имеющая в настоящее время 1 милю в диаметре и 3 метра в толщину, будет дрейфовать и, если наши прогнозы окажутся правильными, к 1 марта 1969 года достигнет 87°00 с. ш. и 150°00 з. д. Если наша санная партия выйдет в путь из этой точки за три недели до появления солнца и, удержавшись от искушения, не станет пытаться точно определить местонахождение Северного полюса (вблизи которого мы рассчитываем быть примерно в день весеннего равноденствия), то до наступления летнего солнцестояния мы сможем добраться до Шпицбергена или до места встречи с английским военным кораблем «Индьюренс».
У каждого участника экспедиции в хижине был свой уголок, который в зависимости от нужд и характера хозяина был обставлен самодельной мебелью из материала, полученного нами от разборки упаковочных клетей.
Майор Кен Хеджес, отличавшийся собранностью и организованностью, первый из нас занялся устройством быта. Одним ловким движением он перевернул упаковочный ящик и поставил его вдоль своей койки. Этот ящик, в котором недоставало только одной стенки, несколько дней служил конторкой, а после того как Кен прибил внутри полки, он стал хранить в нем одежду и свое снаряжение. Над своей койкой у ног он соорудил полку, задняя стенка которой отделяла койку от кухонной ниши. Сама полка была чем-то вроде ниши и слегка напоминала маленький алтарь.
Мебель Фрица Кернера, асимметричная и нескладная, выглядела очень уютной, но несколько неустойчивой; моя же, занимавшая три квадратных фута пола, что было больше причитавшейся мне доли, была прочнее, но походила на незамысловатые плотницкие изделия. У меня была конторка и ряд полок, на которых стояли четыре радиоустановки, два магнитофона, фотографические аппараты, лежали книги и навигационные таблицы. На полу перед своей кроватью я расстелил овчину поверх волосяного матраса. Карты Северного Ледовитого океана, наклеенные на фанеру, были прикреплены к наклонному потолку хижины; около двери висели винтовки. С перекладин хижины свисали сушившиеся шерстяная одежда, анораки, варежки из меха росомахи, волчьи парки; там же были прикреплены и фонари. В хижине пахло свежевыпеченным хлебом и стоял стук плотницких инструментов. В ней стояло всего три койки, так как Аллан спал в холодной палатке.
Пока мы устраивали зимний лагерь, обыкновение Аллана спать на свежем воздухе не противоречило здравому смыслу, так как тогда было еще тепло – минус 23°—24° С. Это вошло у Аллана в привычку, и за всю зиму он проспал в хижине одну-единственную ночь – нашу последнюю ночь в зимнем лагере. Таким образом, в его углу – без всякой мебели и без койки – было пусто. Тем не менее Аллан считал его своей территорией и, вполне естественно, не желал, чтобы кто-нибудь на нее покушался. Если ей предстояло стать свалкой, то он, естественно, предпочитал, чтобы там была свалка его собственного снаряжения. В общем мы не увлекались личными сувенирами (например, фотографиями), у нас не было портретов кинозвезд и не висело ни одной картинки, пока в конце зимы Фриц не повесил цветной репродукции, вероятно картины Матисса, из какого-то приложения к «Санди таймс». Кроме этого в нашей хижине тогда висели рождественские открытки, присланные Кену летом в предвидении рождества; он прятал их и по каким-либо торжественным случаям вытаскивал и прикреплял к двери. Других рождественских украшений у нас не было.
