– Брат Шурн наказан за попытку украсть Книгу Сновидений из покоев Мастера Ашгара. Зачем ему книга, он не сказал даже… кхм… после очень пристрастного допроса. Лгал, что видел непристойные сны и хотел истолковать, но стеснялся спросить дядю. Полагаю, сейчас он уже здоров.
– Где он? Я могу его навестить?
– Не думаю. Оазис Ядовитого Ветра слишком далеко отсюда. У тебя нет столько свободного времени.
Лала вздохнула. Она не была уверена, что скрыла острый интерес к судьбе Шурна. Шойду, впрочем, ничего не заметил. Он озабоченно разглядывал руки Лалы.
– Тебя соколы ранят?
– Нет, – со вздохом ответила она. – Меня ранят сны.
– Давно? – живо заинтересовался он.
– Не помню. Но сейчас с каждой ночью все сильнее.
– Что ты видишь?
Лала уже приготовилась отвечать, но в голове будто натужно закашлялся Мастер Шай, и она покачала головой:
– Простите. Не могу сказать.
– Как знаешь. Иди тогда к птицам. – Шойду насупился и отошел от нее.
Лала смотрела в удаляющуюся спину и видела другого человека в красном плаще, так же уходящего от нее несколько лет назад. Только тогда вокруг была пустыня, а сама Лала не знала и не умела ничего. И кто знает, не окликни она тогда учителя Шая, как все повернулось бы. Вот уже полгода Мастер Шай не приходит к ней во снах. Что ей делать теперь, когда Книга не доступна, сил все меньше, а понимания как быть нет вообще? Она решилась:
– Синие крылья!
Шойду остановился так резко, будто его ударили.
– Что?
– Мне снится, что у меня синие крылья, они в крови, а вокруг песчаная буря. От этой бури по утрам ссадины на руках.
– Птиц с синими крыльями не бывает, – болезненным шепотом сказал Шойду.
– В Заморье они были. Но меня заботит не цвет перьев, а то, почему это все снится мне уже многие ночи. Ну и ссадины.
Лала подошла к нему и протянула запястья. Шойду не смотрел ей на руки. Он будто слепой смотрел внутрь своих мыслей. Потом вздохнул и пошел дальше, бросив ей вполоборота:
– Будет тебе Книга. На трое суток. Ашгар должен мне услугу.
Из пустыни после вечерней охоты Лала возвращалась с первыми звездами. Она никогда не торопилась, не к кому. Ей нравилось ехать по засыпающему городу, когда только мягкий стук шагов дрома и сонное попискивание соколов на плечах нарушают совершенство тишины. Суетливый Третий вздрогнул и чуть не упал, он уже глубоко спал. Лала подняла руку погладить его и зажмурилась – запястье оголилось, и Тик показался особенно ярким в наползающей ночи. Соколы давно смирились с присутствием анука на руке их человека, и это уже не мешало охоте или освоению почтовых навыков. К тому же служанки без опасения убирались в покоях Лалы, пересказывая жуткие истории о первых днях появления странной женщины с ядовитым ручным змеем в доме Мастера Шойду. И чем больше проходило времени, тем ядренее оказывались подробности. На деле же ануку было все равно, кто и что делает в комнате его хозяйки в ее отсутствие. Лишь бы вещи не выносили.
В тот вечер комната была как всегда идеально убрана, все на своих местах, но Лала остановилась в дверях как вкопанная. На тюфяке лежал объемный сверток. Забыв, что первым делом у них с Тиком вечерний ритуал – молоко и вино, она медленно, будто с опаской, протянула руку и потрогала сверток. Книга. Конечно, только книга может иметь такую форму. Лала бережно развернула мягкую слоистую кожу, которая не пропускает ни влаги, ни света, и чуть слышно ахнула. Древний манускрипт, инкрустированный обломками самоцветов, вмещал в себя бесчисленные строки толкований, мелким песком рассыпанных на полупрозрачных, тоньше крыла бабочки, страницах. Не дыша, Лала осторожно листала страницы и не могла прерваться, хотя в горле пересохло, а Тик все сильнее пек ее руку, стараясь обратить на себя внимание.
Она нашла, что искала. Но соединить в осмысленное объяснение не смогла. Синие перья, чужая кровь, песчаная буря, невозможность кричать в разной последовательности могли означать участие в великой войне, потерю любимых, спасение обреченной жизни, которая изменит ход вещей, наступление нового времени и даже разрушение собственного миропонимания. Лалу больше всего задело «спасение обреченной жизни». Это показалось очень важным. Она словно зацепилась за плохо отполированную доску и безуспешно пыталась вынуть занозу. Она Мастер Смерти и должна отнимать жизнь в обмен на силу и шуларты. Обреченных она не спасает, хоть и знакома с врачеванием. Смятенные мысли прервались резко и больно: Тику так надоело ждать своего молока, что он на мгновение превратился в браслет из раскаленного золота, и Лала наконец отложила Книгу.
* * *
Сон повторился. Все в нем было неизменным, кроме одного: утром на руках Лалы не оказалось ссадин. Она чувствовала себя птицей и точно знала, что-то произойдет. Что-то важное и чудесное. Но ожидание чуда растворилось в беде.
Когда Лала зашла в соколятню, там стояла могильная тишина, птицы понуро горбились на шестах, а бледный Шойду сидел на земле возле перевернутого и разоренного гнезда Эржи. Он держал свою любимицу в руках, качая, как младенца, а рядом валялись растерзанные тела трех соколов.
– Что… произошло?
Лала спросила так тихо, что сама себя не услышала, но Шойду ответил:
– Драка. Бывает. Но на этот раз все птицы молчали, и никто не успел их разнять. Это очень странно.
– Ей нужна помощь?
– Нет. Эржи боец, она цела. Только вот птенцов от нее я не смогу получить еще год.
Лала наклонилась над гнездом. Четыре сизых яйца были расколоты, и в трещинах виднелся мокрый слипшийся пух почти оформившихся птенцов. Им оставалось несколько дней. Повинуясь необъяснимому порыву, Лала коснулась одного яйца, и зародыш внутри шевельнулся.
– Живой! – с надеждой воскликнула она.
– Ну и что? – бесцветным голосом ответил Шойду. – Соколы не высиживают битые яйца. Это бессмысленно.
– А если попробовать без соколов?
– Сестра Лала, я понимаю твою жалость и ценю. Но в этом мире нет места слабым и недоразвитым. Позови слуг, пожалуйста. Пусть приберутся.
Шойду тяжело поднялся и вышел с Эржи на руках. А Лала все смотрела на затихающие судорожные движения внутри разбитого яйца как завороженная. Потом осторожно взяла его вместе с горстью подстилки и отнесла к себе.
Что делать, она не представляла, но бросить зародыш не могла. Она отправила слуг убираться и кормить птиц, а сама набрала куриных яиц и закрылась в комнате. Сработает ли ее хитрость? Обманывать жизнь она еще не пробовала. Трубкой для питья она набрала белок из разбитых куриных яиц и осторожно выдула в соколиное. Потом попыталась соединить осколки с помощью душистой смолы, которой затягивают резаные раны. Оставалось самое сложное – найти наседку. С собой таскать яйцо Лала не могла, но и оставлять в комнате не хотела. И тут взгляд ее упал на Тика, свернувшегося на своем любимом месте. Конечно, ничего из этого не выйдет, она прекрасно понимала, но отчаянно хотела ошибиться.
– Тик. – Она легко потормошила анука, и тот недовольно поднял голову. – Ты можешь совершить самое доброе дело своей жизни. Это несложно. Просто лежи так и не раскаляйся. Всего несколько дней.
Она положила внутри змеиного кольца подстилку и когда убедилась, что анук не собирается сбегать, аккуратно поместила в центр склеенное яйцо.
– Ты, возможно, не все мои слова понимаешь, я так и не знаю, что у тебя в голове. Но пожалуйста, не дай ему умереть. Может, именно про это был мой сон.
Змеиный язык легко и быстро ощупал яйцо, а в рубиновых глазах на мгновение Лала увидела вполне человеческое понимание. Тик опустил голову и замер.
Неделю Лала не трогала яйцо. Она привозила Тику мелких ящериц из пустыни, чтобы тот не вздумал отправиться на поиски еды, и поражалась, с какой ответственностью змеиный подросток относится к своим необычным обязанностям. Шойду она ничего не сказала, да он и не спрашивал. Мастер-соколятник всегда очень переживал, когда с птицами случалась беда. А тут кроме погибшего выводка Эржи он потерял трех соколиц и одного работника.
