прошлый век... Святой Престол раздирается обманом и мошенничеством неправедных людей..... Гордость царит, любостяжание сжигает, зависть гложет всех; вся курия опозорена развратом, а чревоугодие - владыка всех..... Если так обстоит дело с главой, то что же делается среди членов? Посмотрим на прелатов, как они гонятся за деньгами, пренебрегают заботой о душах, способствуют своим племянникам и другим плотским друзьям, а также хитрым адвокатам, которые разоряют всех своими советами..... Рассмотрим религиозные ордена; я не исключаю ни одного из них из того, что говорю; посмотрите, как далеко они отпали, все и каждый, от своего правильного состояния; а новые ордена [монахов] уже ужасно обветшали от своего первоначального достоинства. Все духовенство погрязло в гордыне, разврате и скупости; и где бы ни собирались вместе клирики [студенты]... они скандалят с мирянами своими войнами, ссорами и прочими пороками. Князья, бароны и рыцари притесняют друг друга и досаждают своим подданным бесконечными войнами и поборами..... Народ, притесняемый своими князьями, ненавидит их и не хранит верности иначе как по принуждению; развращенный дурным примером своих ставленников, он угнетает, обходит и обманывает друг друга, как мы видим повсюду своими глазами; он полностью предается разврату и чревоугодию и более развратен, чем может рассказать язык. О купцах и ремесленниках не может быть и речи, ибо в их словах и делах безраздельно царят мошенничество, обман и коварство..... Древние философы, хотя и не имели той животворящей благодати, которая делает человека достойным вечной жизни, жили несравненно лучше нас, как в приличии, так и в презрении к миру со всеми его прелестями, богатствами и почестями, как все могут прочитать в трудах Аристотеля, Сенеки, Талли, Авиценны, аль-Фараби, Платона, Сократа и других; и так они достигли тайн мудрости и узнали все знания. Но мы, христиане, не открыли ничего достойного этих философов и даже не можем понять их мудрости; это наше невежество происходит оттого, что наши нравы хуже, чем у них..... Среди мудрых людей нет сомнений в том, что Церковь должна быть очищена.128
Его не впечатляли современники в философии; ни один из них, писал он Клименту IV, не смог бы за десять лет написать такую книгу, как Opus maius; их тома казались Бэкону массой объемистых излишеств и "невыразимой фальши";129 а вся структура их мысли покоилась на Библии и Аристотеле, неправильно переведенных и неверно понятых.130 Он высмеял длинные рассуждения Фомы о повадках, силах, интеллекте и движениях ангелов.131
Такое преувеличенное обвинение европейской жизни, нравов и мысли в блестящем веке должно было оставить Бэкона в одиночестве против всего мира. Тем не менее нет никаких свидетельств того, что его орден или церковь преследовали его или вмешивались в его свободу мысли или высказываний до 1277 года - то есть через шесть лет после выхода вышеупомянутой "Иеремиады". Но в том же году Иоанн Верчеллийский, глава доминиканцев, и Иероним Асколийский, глава францисканцев, встретились, чтобы унять некоторые разногласия, возникшие между двумя орденами. Они договорились, что монахи каждого ордена должны воздерживаться от критики другого, и что "любой монах, который будет уличен в том, что словом или делом оскорбил монаха другого ордена, должен получить от своего провинциала такое наказание, которое должно удовлетворить оскорбленного брата".132 Вскоре после этого Иероним, согласно францисканской хронике XXIV генеральных соборов ордена XIV века, "действуя по совету многих монахов, осудил и порицал учение монаха Роджера Бэкона, магистра священной теологии, как содержащее некоторые подозрительные новшества, за что тот же Роджер был приговорен к тюремному заключению".133 Мы не располагаем дальнейшими сведениями по этому вопросу. Были ли эти "новшества" ересью, или отражали подозрение в том, что он занимался магией, или прикрывали решение заставить замолчать критика, оскорбительного как для доминиканцев, так и для францисканцев, мы сказать не можем. Мы также не знаем, насколько суровыми были условия заключения Бэкона и как долго оно продолжалось. Нам сообщают, что в 1292 году некоторые заключенные, осужденные в 1277 году, были освобождены. Предположительно, Бэкон был освобожден тогда или раньше, так как в 1292 году он опубликовал "Сборник богословских исследований" (Compendium studii theologiae). После этого у нас есть только запись в старой хронике: "Благородный доктор Роджер Бэкон был похоронен в Серых Братьях" (францисканская церковь) "в Оксфорде в 1292 году".134
Он не оказал большого влияния на свое время. Его запомнили главным образом как человека со множеством чудес, мага и фокусника; именно таким он предстал в пьесе Роберта Грина через 300 лет после своей смерти. Трудно сказать, насколько Фрэнсис Бэкон (1561-1626) был обязан ему; можно лишь отметить, что второй Бэкон, как и первый, отвергал аристотелевскую логику и схоластический метод, ставил под сомнение авторитет, обычай и других "идолов" традиционного мышления, восхвалял науку, перечислял ожидаемые изобретения, намечал ее программу, подчеркивал ее практическую пользу и искал финансовой помощи для научных исследований. Постепенно, начиная с XVI века, слава Роджера Бэкона росла, пока он не стал легендой - предполагаемый изобретатель пороха, героический вольнодумец, пожизненная жертва религиозных преследований, великий инициатор современной мысли. Сегодня маятник возвращается. Историки отмечают, что у него было лишь смутное представление об эксперименте; что он сам мало экспериментировал; что в теологии он был более ортодоксален, чем папа римский; что его страницы пестрят суевериями, магией, неверными цитатами, ложными обвинениями и легендами, выдаваемыми за историю.
Это правда. Верно и то, что, хотя он провел мало экспериментов, он помог сформулировать их принципы и подготовить их появление; и что его заявления об ортодоксальности могли быть дипломатией человека, ищущего папской поддержки для подозреваемых наук. Его ошибки были заразой своего времени или поспешностью духа, слишком стремившегося присвоить себе все знания; его самовосхваление было бальзамом для гения, которого игнорировали; его обличения - гневом разочарованного Титана, беспомощно наблюдавшего, как его самые благородные мечты погружаются в океан невежества. Его нападки на авторитеты в философии и науке открыли путь более широкой и свободной мысли; его акцент на математической основе и цели науки опередил свой век на полтысячелетия; его предостережение против подчинения морали науке - урок на завтра. При всех своих недостатках и прегрешениях его Opus maius заслуживает своего имени как произведение более великое, чем любое другое во всей литературе его удивительного века.
VIII. ЭНЦИКЛОПЕДИСТЫ
Промежуточным звеном между наукой и философией были безрассудные эрудиты, которые стремились придать порядок и единство расширяющимся знаниям своего времени, объединить науку и искусство, промышленность и правительство, философию и религию, литературу и историю в упорядоченное целое, которое могло бы стать основой для мудрости. Тринадцатый век преуспел в создании энциклопедий и summae, которые
