— Ты не один такой, Пит. У многих людей нет никого из родни. Кто-то умирает, кого-то бросают, а про кого-то просто не знаешь… Всякое бывает. Да и вообще, жизнь часто обращается с нами несправедливо. Злыдни могут заклевать даже невинных ангелочков.
— Думаю… Мне просто нужно время, чтобы это принять. Принять, что теперь я уж точно остался без семьи.
— Ну знаешь, уж лучше не иметь никакой семьи, чем такую, какая у тебя. Все больные, все не без греха, все обиженные жизнью и людьми.
— А чем я от них отличаюсь? — Питер переводит грустный взгляд на Даниэля. — Я ведь по идее такой же! В какой-то степени больной. Точнее, я такой и есть! Как сказал Маркус, собрал весь букет болезней, которые имеются у всей моей родни.
— Ну… По крайней мере, шизофрении у тебя точно нет, в отличие от твоего дядюшки. Ты не попал в тот процент, которому не повезло заполучить эту херню.
— Зато попал в тот процент, который склонен к суициду, депрессии, преступлениям и непринятии себя.
— Это в большей степени приобретенное. Под влиянием социальных условий и стиля воспитания. Рос бы ты в нормальной любящей семье и жил в здоровом окружении, ничего бы не было. Если постоянно бить ребенка, никогда его не хвалить и требовать от него невозможного, то из него в итоге вырастет либо беспощадный мудак, либо сломленная личность, которая будет думать, что доброе слово нужно еще заслужить.
— Ох, чувак, порой я ахереть как тебе завидую… — устало вздыхает Питер. — Завидую твоей крепкой психике. Ты не сломался под гнетом всего, что произошло в твоей жизни. Не сломался, когда остался совсем один. Сумел взять себя в руки и жить дальше.
— Потому что у меня была любящая семья. Да, не сказать, что мне всего хватало, но я всегда знал, что меня любили и уважали. Даже если меня порой обесценивали и пытались втоптать в грязь, я смог все это выдержать. Ибо любил себя. Ценил себя. Знал, что я выше всего этого дерьма, которое хочет втоптать меня в грязь.
— Ты реально молодец. Я тобою восхищаюсь. Восхищаюсь тем, что ты не ступил на кривую дорожку. Не топил горе в бухле и не подсел на наркоту.
— Даже если ты на нее ступишь, никогда не поздно свернуть и пойти верной дорогой, — с легкой улыбкой отмечает Даниэль. — Особенно когда есть немало людей, готовых тебе в этом помочь.
— Я знаю.
— Эй, братан, ты чего расклеился? — недоумевает Даниэль и крепко берет Питера за плечи, пока тот склоняет голову и наблюдает за тем, как течет речка. — Сегодня такой классный день, а ты забиваешь голову тем, что того не стоит.
— Извини, если испортил настроение своим нытьем.
— Слушай, если ты все-таки переживаешь из-за смерти Маркуса, я правда тебе сочувствую. И искренне сожалею, что ты остался без родни. Я знаю, что это такое. Потому что и сам через это прошел, когда думал, что Кэссиди мертва.
— Не знаю, может, ты и прав… Возможно, все это и правда не стоит переживаний.
— В любом случае я все понимаю и не обесцениваю твои переживания. Понимаю, что… Тебе нужно через это пройти.
— Ох, приятель, да я и сам не понимаю, какого хера так парюсь об этом, — устало вздыхает Питер. — Какая разница, сдох Маркус или нет? Все равно от этого ничего не изменилось! Как не изменилось после того, как я узнал, что он мой отец. Я ведь так и не обрел семью. Не обрел любящую семью. Я как был один, так и остался. А папаша искал меня не для того, чтобы наладить со мной отношения, как, например, мистер МакКлайф – со своими сыновьями. Он хотел меня убить. Убить с мыслью, что из-за меня погибла Джулия. Погибла моя настоящая мать.
— Думаю, тебе и правда просто нужно немного подождать и пережить эту херню. Может, однажды придет день, когда вот это все не вызовет у тебя вообще никаких эмоций.
— Может быть… Но я знаю точно, что не останусь равнодушным к одному: ко всему злу, которое причинил другим людям. Тем, кому навредил против воли.
— Самое главное – ты искренне сожалеешь об этом и готов понести наказание, если однажды тебя захотят прижать к стенке.
— Я и правда к этому готов. И с радостью встретился бы со всеми пострадавшими и принес им свои извинения. Знаю, что словами вряд ли излечишь покалеченные сердце и душу. Но… Мне станет намного легче, если я посмотрю человеку в глаза и скажу ему: «Прости, что сломал тебе жизнь, я правда сожалею и не хотел этого.».
— Может, когда-нибудь у тебя будет такой шанс.
— Тем не менее… Мне уже легче от того, что… Вы с ребятами все-таки простили меня. Так ведь? Вы не злитесь?
— Нет, приятель, не злимся.
— Даже ты? После того как я пытался убить тебя? После того как поступал с тобой хуже, чем с кем-либо из парней, даже если ты мой самый близкий друг?
47.2
— Пожалуйста, Питер, давай не будем об этом вспоминать… — качает головой Даниэль. — Мы уже с тобой все давно обсудили. Ты объяснил мотивы, а я признал, что и сам напрашивался на люли.
— Если я когда-нибудь сделаю это снова, то можешь смело меня прикончить. — Питер нервно усмехается. — Что хочешь делай… Вплоть до того, что…
— Все, блондин, прекращай! — Даниэль разворачивает Питера к себе лицом и берет его за предплечья. — Давай договоримся, что мы больше никогда не будем возвращаться к этому разговору. Мы все обсудили и за все извинились и простили друг друга.
— Получить нож в спину от близкого человека всегда будет куда больнее, чем от любого постороннего.
— Верно. Однако… Ни одни отношения не могут все время быть гладкими. Если ты с кем-то близок, то должен с ним ругаться и спорить. Полезно иногда проораться… — Даниэль по-доброму усмехается. — Да и морду тоже порой не мешает начистить… Все имеет значение. Отношения настоящие и живые лишь тогда, когда в них кипят страсти. И из-за этого не отдаляются друг от друга. Ну а если два человека как будто завязали в болоте и никогда ни о чем не спорят, значит, между ними что-то не так.
— Ты типа хочешь сказать, что все происходящее между нами – это нормально?
— Не совсем. Но раз мы порой ругаемся и даже деремся, значит, нам не все равно. Значит, наша дружба имеет друг для друга огромное значение.
— И не прикопаешься… — бросает легкую улыбку Питер, сжав пальцами перила.
— Ну все, приятель, давай-ка ты выкидывай из головы все негативные мысли и расслабляйся, — предлагает Даниэль, закинув руку вокруг шеи Питера. — Сегодня такой классный день – свадьба наших друзей. Надо веселиться и радоваться, а не сопли жевать, сидя в уголке в полном одиночестве.
— Я вообще-то не хотел говорить об этом прямо сейчас. Но ты меня уломал.
— И стало легче? Верно?
— Ну… Возможно.
— Давай так, дружище: пусть это пока останется между нами, а когда все немного отойдут от свадьбы, то мы расскажем им о смерти Маркуса. А может, тебе и не придется ничего делать, ибо мистер Джонсон сам кому-нибудь расскажет. И потом эта новость пойдет по цепочке из уст в уста, постепенно дойдя до ушей ребят.
— Посмотрим, приятель.
— Ладно, мужик, знаю я, как немного тебя развеселить, — бодро говорит Даниэль. — Есть у меня кое-что, что тебе точно понравится.
— Что? — усмехается Питер. — Штука, отматывающая время назад?
— Лучше!
Даниэль сует руку во внутренний карман своего пиджака с левой стороны и с загадочной улыбкой достает что-то серебристое, что он приподнимает и демонстрирует Питеру.
— Вот, Пит, держи. Кажется, это твое.
— А! — округлив глаза, удивленно произносит Питер. — Это что… Это…
— Хоть ты и сказал выкинуть его, я решил дать этому браслету еще один шанс, — с легкой улыбкой отвечает Даниэль. — Нашел лучшего ювелира, который спаял обе части вместе и заново занес оригинальную гравировку.
— Не может быть…
— Но не буду скрывать – пришлось долго искать того, кто согласился бы помочь. И дал немало на лапу мастеру. Чтобы в итоге получить браслет, который выглядит как новенький.
