так или иначе с голоду никогда не умрешь…
Это уж было слишком! Побледнев от ярости, Альдо вскочил с места и, гордо выпрямившись, бросил женщине, которой мало было его истязать, но захотелось еще и оскорбить:
— Мое состояние, мадам, я создал, имея в своем распоряжении дворец более древний, чем ваш замок, предметы, собиравшиеся в течение веков моими предками, среди которых не один носил золотой «корно» венецианских дожей, и многое другое, но создал его собственным трудом. Если вы отнимете у меня все, что у меня есть, я начну заново и не стану просить подачек у моего тестя. А теперь назовите вашу цену, и давайте с этим покончим!
Великая княгиня некоторое время хранила молчание, разглядывая Морозини с таким видом, словно решала, во сколько его оценить. Она чувствовала, что он едва сдерживает бушующий в нем гнев, и находила, что Альдо в таком состоянии становится еще более привлекательным.
— А что, если, — тихонько произнесла она, — что, если я удовольствовалась бы всего одной ночью любви?
Морозини с оскорбительным высокомерием пожал плечами:
— Любви? Лучше бы вам не называть этим возвышенным словом то, что стало бы всего лишь жалкой карикатурой на нее. Нет, мадам. Давайте вернемся к деньгам. Боюсь, при другой форме оплаты вы остались бы крайне недовольны тем, что получили!
Небрежно поклонившись, он повернулся и направился к Двери, у которой все еще стояла Хильда фон Винклеред. Но здесь его настигло приказание великой княгини:
— Останьтесь! Я, кажется, не давала вам разрешения на то, чтобы уйти!
— А мне кажется, что нам больше нечего сказать друг другу, все уже сказано, — отпарировал он, снова развернувшись к ней лицом, чтобы взглянуть на нее.
Она сидела на прежнем месте, похожая в своем снежно-белом наряде и сверкающей короне на волшебницу из восточной сказки, и, держа в руке изумруды, любовалась тем, как отражаются в них огоньки горевших в подсвечнике свечей.
— Какой же ты несдержанный, дружок, не надо так кипятиться! Мне хочется еще кое-что тебе сказать: сегодня вечером я надену эти камни в последний раз, а завтра они станут твоими. Тогда мы и назначим цену… Что ж, теперь — иди!
Под рукой Хильды изукрашенная на манер ларца дверь отворилась, и Альдо, пробежав через душные, словно терем, комнаты, выскочил в коридор, еще слегка оглушенный тем, что ему только что пришлось пережить и довелось выслушать. Тем не менее в глубине его души последние слова, произнесенные великой княгиней, звучали победной песней. Завтра он уедет отсюда в Иерусалим, увозя с собой выкуп за Лизу. Радость распирала его, словно кто-то внутри его надувал воздушный шар, он почти подлетел к дверям своей комнаты и, распахнув их, ураганом ворвался туда.
— Адаль, — завопил он, — мы победили!
Видаль-Пеликорн, который в эту минуту методично расправлялся с паштетом из зайца, чуть не подавился. Поперхнувшись, он судорожно схватился за стоявший перед ним на столе бокал с вином. Отпив несколько глотков, Адальбер еще долго кашлял и переводил дух, потом наконец еле выговорил сдавленным голосом:
— Что ты сказал?
— Что тебе не придется изображать из себя Арсена Люпена. Завтра великая княгиня отдаст мне изумруды…
— И что она хочет получить взамен?
— Пока что не знаю, но в одном я уверен: завтра она мне их продаст! Недолго нам осталось мучиться, старина, наши трудности приходят к концу! Вот-вот я снова увижу Лизу!
И он, едва не расплакавшись от счастья, бросился в объятия друга, вскочившего тем временем со стула ему навстречу, тоже со слезами на глазах. Мгновение чистого счастья, которому как нельзя лучше отвечали далекие звуки оркестра, уже начавшего настраиваться в преддверии грандиозного праздника этой ночи.
Два часа спустя князь и его мнимый секретарь, оба затянутые в безукоризненные черные фраки, тот и другой с цветком гардении в петлице, вошли в огромный рыцарский зал, целиком занимавший наиболее старую часть замка. Под высокими готическими сводами выстроилась коллекция доспехов, чередовавшихся со старинными гобеленами, сохранившими на удивление яркие краски, и все это придавало бальному залу величие, которого нисколько не умаляли гирлянды из плотно переплетенных еловых ветвей, серебряных нитей и остролиста, протянувшиеся между четырьмя высокими елями, стоявшими по углам и окруженными мерцанием сотен свечей. К одной из трех бронзовых люстр — той, что располагалась в центре, — был подвешен исполинский шар омелы. В высоких каминах, устроенных в противоположных концах зала, пылали целые стволы, распространявшие свежий и совершенно упоительный аромат смолы. Посередине, на обширном возвышении, оркестр потихоньку наигрывал мелодии Ланнера и Штрауса, приберегая все же первый вальс до той минуты, когда великая княгиня откроет бал.
К моменту появления друзей зал уже наполнился ослепительными вечерними платьями, фраками и мундирами, повсюду мелькали голые плечи, на волосах искрились диадемы, сияли огнями бриллианты, светился жемчуг или же трепетали перья. Гости собирались группами, болтали и смеялись, но сдержанно, как подобает хорошо воспитанным людям. Между этими группами пробирались лакеи в зеленых с белым ливреях, с трудом удерживая подносы, нагруженные бокалами с шампанским…
Зал был расположен ниже остальной части замка, и, чтобы в него войти, надо было спуститься с площадки на несколько ступенек. Альдо с Адальбером задержались у дверей, разглядывая присутствующих, но не увидели ни одного знакомого лица.
— Поскольку устраивать этот бал — местная традиция, здесь должны быть главным образом люди, живущие по соседству с замком, — заметил Альдо. — Я слышу одну только немецкую речь.
— Это позволит нам не вступать в разговоры. Хотя я вижу здесь очень хорошеньких женщин! — воскликнул Адальбер, который пришел в наилучшее расположение духа и намерен был весело проводить старый год. — В любом случае, давай для начала выпьем по бокалу шампанского! Не знаю лучшего средства заставить ноги двигаться резвее!
— Ты собрался потанцевать?
— А почему бы и нет? Я, знаешь ли, еще не состарился!
— Да, но ты ведь помолвлен?
— Во-первых, это не официальная помолвка! И потом, даже если и так, помолвка не приравнивается к пострижению в монахи!
Вдвоем они нырнули в заполнившую зал толпу, взяли по бокалу шампанского с ближайшего подноса и с радостью выпили за этот день, 31 декабря, день, которым заканчивался не только год, но и цепь долгих, тягостных странствий. Впрочем, пили они не в одиночестве, потому что группы охотно расступались, принимая в свой круг двоих элегантно одетых мужчин.
Внезапно наступила тишина.
Оркестр остановился на середине фразы. Барон фон Таффельберг приблизился к дирижеру и что-то прошептал ему на ухо, прежде чем повернуться лицом к залу, где все взгляды тотчас обратились к нему. Барон был бледен так, что даже
