закупил где-то на всю базу сразу — они отличались только инвентарными номерами — а вот партии одеял и подушек были меньше, или, может, их сразу делали разноцветными. «Прямо как на „Гекате“,» — подумал он с кривой усмешкой. «Уже отвык от такой роскоши…»
— Пойдём поедим, Джед, — нетерпеливо сказал Кенен. — Сейчас все вернутся из бани и растащат пайки по углам. Я взял тебе двойную порцию. Я помню, ты любишь мартышечью еду!
Гедимин вспомнил огрызки, валяющиеся на полу электрической камеры, и почувствовал подкатывающую тошноту. Он незаметно прижал руку к правому боку — нет, под рёбрами ничего не шевелилось, и подживший шов не болел…
Пайки перенесли в носовой отсек, разложив на длинном столе. Большую часть уже растащили, но осталось много. Айзек и Иджес нашли контейнеры со своими именами, Кенен взял под мышку целый ящик и подмигнул Гедимину.
— Нам на двоих, Джед. Тут всё!
— На разное мясо не ведись, — предупредил Иджес, разглядывая свой тощий контейнер. — Вкус один и тот же, а жевать утомишься.
Они устроились в бывшем «медицинском» отсеке; роботы-уборщики отдраили его до блеска, и кровью там больше не пахло. Гедимин, открыв контейнер, с удивлением смотрел на свёртки внутри. Каждый предмет, как-то относящийся к еде, был завёрнут в тонкую плёнку, отдельно лежала россыпь маленьких одноразовых тюбиков разной окраски.
— Давай сюда, Джед, — Кенен ловко вытянул у него из-под руки один тюбик. — Это имбирный соус. Тут их два, я тебе оставил.
«Имбирный…» — Гедимин качнул головой. Новая информация валилась на него со всех сторон, даже из контейнера с пищей. «Странные штуки. Надо всё рассмотреть.»
На трёх тюбиках он разглядел знакомые надписи — «чили», «васаби», «горчица». Все названия повторялись четырежды — латиницей, кириллицей, мацодской письменностью и синскими иероглифами какой-то полузнакомой конфигурации. Отложив соусы в сторону, сармат достал большой свёрток в прозрачной плёнке и повертел его в руках. Сквозь упаковку хорошо просматривалось устройство образца — три внутренних слоя: тонкий белесо-жёлтый, ещё более тонкий зелёный с красными и оранжевыми вкраплениями и толстый центральный «стержень» серовато-бурого цвета. На ощупь он состоял из нескольких несвязанных элементов.
Осмотрев незнакомый образец, Гедимин взял следующий свёрток. Таких в контейнере было четыре, сходной формы и похожего состава — два толстых мягких пласта снаружи, один толстый бурый — внутри, тонкие красные, жёлтые и зелёные различных оттенков — сверху и снизу от него. «Ага, бургеры,» — Гедимин выловил из памяти знакомое слово. «Это я ел.»
Остался ещё один неизученный свёрток, разрисованный синскими иероглифами. Большая их часть Гедимину не была знакома, а остальные не складывались ни во что связное — кажется, изготовитель упаковки принимал их за красивый орнамент. Внутри лежало четыре трубки, покрытых тончайшим чёрным напылением. На срезе виднелся толстый белый слой и три внутренних стержня разного цвета. «Любопытная структура,» — подумал Гедимин, осторожно тронув пальцем белый слой. «Зернистая. Это в самом деле состоит из многих элементов, или просто так сделали?»
Слева от себя он услышал сдержанные смешки. Удивлённо мигнув, он поднял взгляд на сарматов и увидел, что все трое, отложив недоеденную пищу, смотрят на него и ухмыляются.
— Ничего-ничего, Джед, — махнул рукой Кенен, заметив его удивление. — Изучай.
Он уткнулся носом в полусъеденный бургер и мелко задрожал. Гедимин мигнул.
— Ты, того и гляди, анализатор возьмёшь, — сказал, хихикнув, Айзек. Гедимин представил себя с анализатором над образцами человеческой пищи и усмехнулся. «А вот Хольгер бы…»
Додумать до конца он не успел — резкая боль вспыхнула в груди, словно под лопатку вогнали длинный штырь. «Хольгер…» — он вспомнил дымящуюся рану на виске неподвижного сармата. Воспоминания всплывали одно за другим с промежутком в миллисекунду, — вот Хольгер сквозь стекло смотрит, как Гедимина пытают, вот Юпанки с застывшей кривой ухмылкой и чёрный кровавый след, краснеющий по краям, вот огрызки и разлитая красная жидкость на полу… Сармат глубоко вдохнул, задержал дыхание, пережидая приступ, случайно бросил взгляд на контейнер — и его едва не вывернуло прямо на пол.
— Забери, — сказал он Кенену, бросив свёртки в ящик; он старался не смотреть на пищу — ещё немного, и его бы вырвало. — Я не буду.
Он встал и, не оглядываясь, вышел из отсека. Невидимый штырь так и сидел под лопаткой, иногда, при резких движениях, шевелился, и сармат шипел от боли.
Его догнали через пару минут — точнее, нашли сидящим у спуска в трюм. Сармат уткнулся лбом в прохладную переборку и сидел так, чувствуя, как уходит тошнота, и понемногу, по сантиметру, вынимают из груди штырь.
— Атомщик, ты чего? — растерянно спросил Иджес, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Это из-за Айзека?
Гедимин мотнул головой.
— Всё нормально, — пробормотал он, поднимаясь на ноги. — Только я не атомщик. И пищу макак есть больше не буду. Не лезет.
23 марта 29 года. Луна, кратер Пири, город Кларк, ремонтная база «Маккензи»
— Держись, атомщик! — выдохнул Хольгер, просовывая руку Гедимина в «рукав» экзоскелета. — Вот так, подтянись, ноги сюда… Прижмись к спине, мы там поместимся. Ну, давай же, тут скобы…
Сармат, корчась от боли в животе, пытался нащупать скобы, но всё тело сводила болезненная судорога, и металл ускользал из-под пальцев. Хольгер протянул ему руку — и, пошатнувшись, повалился на палубу. Его спина дымилась. Гедимин с глухим воем рванулся к нему — и, не удержавшись на матрасе, скатился и с грохотом врезался в переборку, ударившись головой и плечом. Боль в ушибленной макушке разбудила его окончательно.
— Has— sulesh, — выдохнул он, вытирая мокрое лицо. Руки тряслись. Кто-то шагнул из дверного проёма к нему, заслонив источник тусклого света.
— Гедимин, а Гедимин? — встревоженно прошептал Иджес, опустившись на матрас рядом с ним. — Чего ты? Больно?
— Сон… — неохотно ответил сармат, стараясь не встречаться с ним взглядом. Он вспомнил, что отсек Иджеса далеко в стороне, и досадливо сощурился.
— Я всю палубу разбудил?
— Вот нашёл о чём думать! — сердито прошептал
