Другими словами, наше стандартное понимание нравственности — философская аксиома тысячелетней давности — прямо противоположно реальности. Мы полагали, что наши нравственные решения являются побочными продуктами рационального мышления, что нравственные правила человечества основаны на таких вещах, как десять заповедей и категорический императив Канта. Философы и теологи извели много чернил, споря о точности логики определенной этической дилеммы. Но эти споры не затрагивали сущности нравственных решений, состоящей в том, что логика и законность имеют к этому всему мало отношения.
Рассмотрим такой моральный сценарий, который был впервые изобретен Хайдтом. Джули и Марк — брат и сестра, отдыхающие вместе на юге Франции. Однажды вечером после чудесного дня, посвященного изучению сельской местности, они вкусно ужинают и выпивают несколько бутылок красного вина. Слово за слово, и Джули с Марком решают заняться сексом. Хотя она принимает противозачаточные таблетки, Марк на всякий случай использует презерватив. Они получают от секса большое удовольствие, однако решают больше им не заниматься. Брат и сестра обещают друг другу хранить это происшествие в секрете и со временем обнаруживают, что секс еще сильнее их сблизил. Сделали ли Джули и Марк что-то предосудительное?[28]
Если вы похожи на большинство людей, ваша первая реакция будет сводиться к тому, что брат с сестрой совершили тяжкий грех. То, что они сделали, очень дурно. Когда Хайдт попросил людей объяснить свои строгие моральные суждения, в качестве самой распространенной причины упоминался риск рождения детей с генетическими отклонениями, а также возможность того, что секс испортит отношения между братом и сестрой. На этом этапе Хайдт вежливо замечал, что Марк и Джули использовали сразу два способа контрацепции и что секс на самом деле только улучшил их отношения. Но эти факты не имели значения. Даже когда их аргументы опровергали, люди все равно цеплялись за убеждение, что заниматься сексом с братом или сестрой почему-то безнравственно.
«Что интересно в этом эксперименте, — говорит Хайдт, — так это то, что люди ищут объяснение тому, почему заниматься сексом с родственником неправильно.
Когда их объяснение оказывается несостоятельным, они дают другое. Когда новое объяснение также признается невалидным, они ищут еще одно объяснение». Конечно, в конце концов объяснения у людей заканчиваются: они исчерпывают свой список нравственных аргументов. Рациональная защита вынуждена сложить оружие. И тогда люди начинают говорить что-то вроде «потому что неправильно заниматься сексом с собственной сестрой» или «потому что это отвратительно, вот почему!». Хайдт называет это состояние «нравственным ошеломлением». Люди знают, что с нравственной точки зрения определенные вещи неправильны (секс брата с сестрой — отвратительная идея), однако никто не может рационально обосновать свое мнение. Согласно Хайдту, эта простая история о сексе между братом и сестрой проливает свет на два отдельных процесса, запускающихся в мозгу в ходе принятия нравственных решений. Эмоциональный мозг выносит вердикт. Он определяет, что правильно, а что нет. В случае с Джули и Марком он отказывается верить, что секс между братом и сестрой нравственно допустим, вне зависимости от того, сколько способов контрацепции было использовано. В то же время рациональный мозг объясняет вердикт. Он предоставляет обоснования, но делает это уже после вынесения вердикта.
Вот почему психопаты так опасны: у них нет эмоций, которые в первую очередь заведуют принятием решений, связанных с вопросами нравственности. Там, где должны быть их чувства, находится лишь опасный вакуум. Для людей, похожих на Гейси, грех всегда в голове, но не на совести. В результате у психопата в мозгу есть лишь рациональный юрист, готовый оправдать любые его действия. Психопаты совершают жестокие преступления, потому что их эмоции никогда не пытаются их остановить.
2Нравственные решения уникальны. Когда вы выбираете продукты в магазине, ищете самый лучший клубничный джем, вы пытаетесь довести до предела свое собственное удовольствие. Вы единственный человек, который имеет значение, и только вашему чувству удовольствия вы пытаетесь угодить. В этом случае эгоизм — идеальная стратегия. Вы должны прислушаться к этим нервным клеткам в префронтальной коре, которые говорят вам, чего вам на самом деле хочется.
Однако, когда вы принимаете нравственное решение, эта эгоцентрическая стратегия выходит боком. Нравственные решения требуют, чтобы мы принимали во внимание других людей. Вы не можете вести себя как жадное животное или позволить своему гневу выйти из-под контроля, это ведет к моральному разложению и тюремному сроку. Делать правильные вещи — значит думать обо всех остальных, использовать эмоциональный мозг для отражения эмоций незнакомых людей. Эгоизм должен быть уравновешен долей самоотверженности.
Эволюция нравственности потребовала совершенно нового набора механизмов принятия решений. Мозг должен был развить определенные структуры, которые удерживали бы его от причинения боли другим людям. Вместо того чтобы просто стремиться к большему удовольствию, мозг должен был стать чувствительным к боли и страданиям незнакомцев. Развившиеся для этого новые нейронные образования — совсем недавнее биологическое приспособление. Хотя система мотивации у людей устроена так же, как и у крыс, — каждое млекопитающее зависит от дофаминовой системы, — нравственные участки можно обнаружить только в мозгу наиболее социальных приматов. А люди, конечно, самые социальные приматы.
Самый простой способ исследования уникальных участков мозга, ответственных за нравственность, — при помощи томографа изучать людей в момент принятия ими нравственных решений. Рассмотрим такой изящный эксперимент, проведенный нейробиологом Джошуа Грином из Гарварда. Грин задавал испытуемым ряд вопросов о потерявшем управление трамвае, крупном мужчине и пятерых подсобных рабочих. (Эта ситуация может показаться странной, но на самом деле в основе эксперимента лежит известная философская загадка.) Первый сценарий таков:
Вы водитель потерявшего управление трамвая. Тормоза отказали. Трамвай на полной скорости приближается к развилке. Если вы ничего не сделаете, то вагон поедет налево и переедет пятерых подсобных рабочих, ремонтирующих пути. Все пятеро погибнут. Однако если вы повернете трамвай направо — для этого необходимо нажать на переключатель и повернуть руль, — вы окажетесь на пути, где находится лишь один подсобный рабочий. Как вы поступите? Готовы ли вы вмешаться и изменить путь трамвая?
В этой выдуманной ситуации 95 % людей соглашаются с тем, что с точки зрения нравственности допустимо повернуть трамвай. Решение — простая арифметика: лучше убить как можно меньше человек. Некоторые философы-этики заявляют даже, что аморально не повернуть трамвай, так как бездействие приведет к смерти еще четырех человек. Но как насчет такого сценария?
Вы стоите на пешеходном мостике рядом с трамвайными путями. Вы видите, как потерявший управление трамвай на полной скорости приближается к пяти подсобным рабочим, ремонтирующим пути. Все пятеро погибнут, если трамвай не остановить. Рядом с вами на мостике стоит очень крупный мужчина. Он перегибается через перила, наблюдая за тем, как трамвай с грохотом несется на рабочих. Если вы подкрадетесь к этому мужчине и слегка толкнете его, он перевалится через перила и упадет прямо на пути. Так как он очень крупный, он не даст трамваю убить подсобных рабочих. Столкнете ли вы мужчину с мостика? Или позволите умереть тем пятерым?
Жестокие факты, конечно, остались такими же: один мужчина должен умереть, чтобы пятеро остались в живых. Если бы этические решения были продиктованы исключительно рациональными причинами, то человек поступил бы одинаково в обеих ситуациях и с такой же готовностью столкнул бы мужчину с моста, с какой повернул бы трамвай. И тем не менее почти никто не хочет сам бросать другого человека на трамвайные рельсы. Два решения приводят к одинаковому результату, но при этом одно из них нравственное, а второе — убийство.
Грин утверждает, что столкнуть крупного мужчину на рельсы кажется неправильным действием, потому что в таком случае убийство совершается непосредственно и напрямую: вы используете свое тело, чтобы причинить вред его телу. Грин называет это личной нравственной ситуацией, так как она непосредственно включает в себя другого человека. Когда же вам просто нужно повернуть трамвай на другой путь, вы сами непосредственно никому вреда не причиняете — вы просто поворачиваете колеса трамвая; произошедшее в результате этого убийство кажется косвенным. Это безличное нравственное решение.
