поп-культура» – по ресторанам, клубам, зонам отдыха, для тех же бывших соотечественников. Женя, поначалу с улыбкой относившийся к подобным перспективам, глядя на всё то, что происходит на родине, постепенно стал серьёзно задумываться над зарубежными проектами. В частности, интересны были итальянские и испанские предложения, и в последний год жизни брат часто поговаривал о возможности их реализации. Одной из основных причин нерешительности, сдерживавшей его пыл в отношении западных перспектив, была неопределённость положения инвалидов-родителей, одиноко старевших в неблизком городе Артёмовске. Родительская проблема переплеталась и с неопределённостью моего состояния: я никак не мог выйти на материально-обеспеченный уровень жизни в столице и потому не был твёрдой опорой отцу и матери во всё более ухудшавшихся условиях «перестроечной» жизни.
На мои провокационно-демагогичные заявления, что нужно отсюда «рвать к своим», в германские, белые страны, где ещё живы понятия «раса», «народ» и исходящие из них «государство» и «порядок», Женя почти всегда отвечал так:
– А ты о родителях подумал? Как они здесь сами останутся?.. Да и нас там никто не ждёт: я в «европах» бывал и знаю, уж поверь мне. А белых там, кстати, не больше, чем здесь, а то и поменьше.
Однако в конце жизни, будучи в издёрганном, озадаченном состоянии, брат и сам нередко поговаривал, вполголоса, словно себе же:
– Да, нужно что-то делать. Здесь оставаться больше нельзя.
Но я-то хорошо знал брата: на длительное концертное турне он ещё мог «расколоться», а на эмиграцию – никогда! Не «эмигрировал» он и из партии, когда оттуда побежали все идеологи коммунизма: не по душе и не к лицу была брату меркантильная суета бывших ленинцев. Да и такие понятия, как «верность» и «предательство», для брата не были пустыми словами – они были его сутью и его болью.
Кто не знает, что такое жизнь артиста, тому, вероятно, покажется неожиданной смерть в 42 года, тот не сможет даже отдалённо представить себе ту усталость, которую порой испытывает живущий творчеством человек, – усталость от, казалось бы, легко преодолеваемых препятствий. Столько духовной и физической энергии нужно истратить, чтобы свою тоску материализовать в мелодию, мелодию – в песню, песню очертить на нотной бумаге и, наконец, воплотить в фонограммном звучании и телевизионном видении! А помимо того – доносить эту песню с концертной эстрады: каждый раз заново и каждый раз, независимо от количества слушателей в зале, технически совершенно, выворачивая душу наизнанку, не разделяя публику на столичную и провинциальную!
И видать, не случаен тот факт, что примерно в одном возрасте покинули наш мир такие непохожие друг на друга артисты, как Элвис Пресли, Джо Дассен, Клод Франсуа, Джон Леннон, Владимир Высоцкий, Андрей Миронов, Олег Даль, Юрий Богатырёв… Евгений Мартынов… Ведь при всей своей непохожести и даже противоположности друг другу перечисленные мной артисты (а их список можно продолжать и продолжать), словно заговорённые, не смогли пересечь рубеж «41–44»… Нет, не случайно умирают талантливые люди в молодом возрасте, в расцвете сил, имея, на первый взгляд, всё необходимое для долгой и счастливой жизни. Ведь всё-таки любая случайность, ставшая причиной смерти, по-своему закономерна.
Мне не забыть ту «потерянность», «загнанность» душевного состояния брата в 89–90-м годах, словно специально подогреваемую со всех сторон участливыми воздыханиями: «не то сейчас надо писать», «не этого ждут люди», «совок канул в Лету, назад дороги нет»… Помню, работает на кухне Женин трёхпрограммник, как всегда включён «Маяк», брат задумчиво пьёт свой крепкий чай с мёдом. В эфире запел какой-то явно пьяный (на трезвое ухо) голос, хриплый и грубый.
Женя задумчиво, словно через силу, набирает телефон Валерия Ивановича Петрова (зам. главного музыкального редактора на радио – я о нём уже не раз упоминал) и после короткого приветствия, смеясь и чуть заикаясь, молвит:
– Валерий Иванович, вот вы сетовали на то, что я в «Белой сирени» пошлость сочинил, просили, чтобы подобную безвкусицу я больше не приносил на радио. А вы включите «Маяк», послушайте, там у вас вообще пьяный какой-то горланит.
Валерий Иванович включает «Маяк»: точно, судя по голосу – пьяный или бандит. Он тут же заходит в соседний кабинет – к главному музыкальному редактору «Маяка» Нэлли Юсуфовне Алекперовой: включите, мол, послушайте. Та включает, слушает, вызывает младшего редактора, ответственного за музыкальный эфир в тот день, – Ольгу Г. (не хочу называть её фамилию по причине того, что пребываю не в дружеских с ней отношениях):
– Оля, как это понимать? Что это за пьянь поёт в эфире?
– Это не пьянь, – отвечает Оля, – Это Александр Кальянов, звукорежиссёр Аллы Пугачёвой.
– Ну так пусть себе звукорежиссирует на здоровье! А к пению-то он какое отношение имеет?
– Он?.. Никакого. Понимаете, он инвалид, у него нога не сгибается… А голос – вот такой вот… хриплый…
– Ты на совете это показывала?
– Нет… Я думала, песня хорошая, по телевизору уже звучала… Инвалид всё-таки… У Пугачёвой… Нога…
Через 5 минут несколько озадаченный Петров звонит Жене:
– Женя, успокойся, это был не пьяный. Это инвалид, звукорежиссёр Аллы Пугачёвой. У него голос такой хриплый, нога не сгибается. Тут ничего не поделаешь. Редактор говорит, что очень талантливый человек. Совсем не бандит и не алкоголик, как мы думали поначалу, и даже не выпивший.
– Ну раз не выпивший, значит, точно талантливый! – смеясь, отвечает брат. – Тут среднего быть не может: или талантливый, или пьяный.
Да простит меня А. Кальянов, если что не так сказал. Никаких претензий к нему я не имею, ничего плохого мне или брату он не сделал, а рассказал я всё это просто как быль, связанную с темой настоящего повествования.
Правда, смехом дело не всегда заканчивалось. Так, в 1989 году снялся Женя в концертной телепрограмме у режиссёра В.С. Черкасова (не помню названия той программы). Перед эфиром выяснилось: Женин номер в общую канву «не вписался» по причине того, что брат поправился и не очень хорошо якобы выглядел на экране – режиссёр это «обнаружил» при монтаже программы. Смотрит, значит, Женя по телевизору программу, в которую не вписался и, соответственно, не попал. В разгар действа на сцене вдруг появилось «нечто толстое» и стало, припевая и пританцовывая, с себя снимать штаны, мучая при этом микрофонную стойку: то размахивая ею над головой, то бросая её на пол, то наступая на неё ногами, то буцая её, словно футбольный мяч. Дело, кстати, происходило в воскресенье, днём, а в субботу вечером Женя был оповещён об «отбое».
– Виктор Сергеевич, – устало звонит брат режиссёру, – вы говорите, что я поправился, для экрана уже не гожусь. А это что за боров сейчас без штанов по сцене бегает?
– Женя, это не боров, – добродушно отвечает режиссёр, – это Крылов. Он такой толстый и есть. Что с
