Разумеется, это ощущение быстро выветрилось. На следующий день я вернулась в школу, где меня оценивали — где я сама себя оценивала — совсем по другим критериям. Вечный аутсайдер, я шла в одиночестве из одного кабинета в другой, с урока на урок, но куда ни глянь, всюду мне попадались мои отголоски. Везде — в коридорах, на спортивной площадке, в буфете — они гуляли, болтали и пересмеивались со своими невидимыми спутниками: друзьями, которых я не видела, друзьями, которых мне не суждено узнать. Светловолосая Кейти без умолку смеялась, окруженная целыми ордами поклонников; наблюдая, как она флиртует с парнями, я пыталась понять, откуда у нее хватает храбрости, и дико завидовала. Другой «отголосок» — флейтистка — проходила мимо в форменной одежде школьного оркестра, беседуя с другими музыкантами, и я мечтала носить эту форму, олицетворяющую солидарность и товарищество. Но пианистке в оркестре было нечего делать, а освоить какой-нибудь другой инструмент я не могла из-за нехватки времени. Даже у стервозной Кати и то были друзья — одному Богу известно, чем она их к себе притягивала; и только я никому не была нужна — почему? Что во мне такого гадкого?
Когда я ложилась спать, с каждым днем мне становилось все труднее и труднее игнорировать множество отголосков в моей сумрачной комнате. Несравненная Кэти-рыжая — шедевр геноскульпторов — раздевалась у гардероба, не отражаясь в его зеркальной дверце. Но в лунном свете я отлично видела идеальные изгибы ее тела: пышную грудь (моя едва проклюнулась), великолепную — ни намека на детскую угловатость — фигуру, волнистые волосы, роскошным водопадом ниспадающие на спину. Я отвела глаза. В ногах моей кровати Кэти-гимнастка, высокая и гибкая, занималась йогой. И я позавидовала грации и неспешности ее движений, выражавшей абсолютную уверенность в себе и своем теле. Отвернувшись, я мельком заметила отголоска-мальчика — не Роберта, не математика, но еще одного: кажется, футболиста. Он раздевался. Его фигура была расплывчатой и зыбкой — видимо, он имел не очень высокий потенциал воплощения в реальность, — но я все же различила его широкие плечи и мускулистый торс. Ему я тоже завидовала — его зримой физической силе, его мужскому всевластию в мире. Мне иногда казалось, что я совершенно не управляю своей жизнью, а вот футболист, и гимнастка, и рыжая казались такими сильными и уверенными. Какая несправедливость! Любой из них мог бы оказаться мной, а я — ими.
Доктор Кэррол пыталась убедить меня, что я не должна сравнивать себя с отголосками; невозможно, говорила она, сопоставлять себя с бесконечным множеством вариантов, с каждой неосуществленной мечтой. Я знала, что она права, но у меня был период острой неуверенности в себе; со дня экзамена прошло уже несколько недель, но из Джиллиард-скул не приходило никаких вестей. Я призналась доктору Кэррол в своем страхе остаться за бортом этой престижной школы; она уверила, что меня обязательно туда возьмут… а затем, ненадолго замявшись, добавила:
— Но в случае чего ты всегда сможешь найти иное применение своим дарованиям.
Я со вздохом кивнула:
— Знаю. Есть много колледжей с замечательными учителями, но Джиллиард…
— Я имею в виду не музыку, — пояснила она. — Я говорю о другом твоем даровании.
Я непонимающе выгнула бровь. Другое дарование? Какое еще… Если речь об ЭТОМ, то разве слово «дарование» уместно?
— О чем вы? — опасливо уточнила я.
Доктор Кэррол пожала плечами.
— Кэти, ты наделена уникальным даром. Ты видишь потенциально вероятное. Мне доподлинно известно, что некоторые люди, обладающие тем же талантом, пользуются им.
Я никак не могла понять, куда она клонит.
— Представь себе научные исследования, — пояснила она. — Подумай об этом. К примеру, биологи, медики, химики в процессе эксперимента принимают определенные решения: выбирают комбинации химических соединений и лекарств — иногда целые цепочки комбинаций. Бывает, что люди работают несколько месяцев или даже лет — только для того, чтобы оказаться в тупике.
Но все изменится, если в эксперименте будет участвовать такой человек, как ты. Ты принимаешь решение, последствия которого нам могут быть известны заранее, и возникает целый спектр потенциальных результатов, отголосков, с некоторыми из которых тебе, возможно, удастся даже вступить в контакт. Ты сэкономишь месяцы и годы драгоценного времени. Мы сможем быстрее найти средства для лечения болезней, стократно ускорим темп научного прогресса. Создадим вакцины. Будут спасены жизни людей, которые иначе умрут, не дождавшись изобретения лекарств.
Эта речь до боли походила на рекламный ролик. Я уставилась на доктора Кэррол. Вероятно, мое лицо было белее снега. Я вспомнила ее подарок — заколки-цветочки — и поняла, что никогда уже не смогу взглянуть на них прежними глазами.
Я встала, чувствуя себя так, будто блуждаю совсем одна в чужой стране. Меня тошнило.
— Мне пора.
Догадавшись, что перегнула палку, доктор Кэррол тоже поднялась из-за стола.
— Кэти…
— Мне пора. — Я буквально выбежала из дверей, игнорируя ее мольбу. И больше не вернулась.
В тот вечер Ревушка появилась вновь. Свернувшись на моей кровати, она долго рыдала, пока не уснула, окончательно выбившись из сил. Я лежала в темноте, заткнув уши ватой (что, впрочем, плохо заглушало ее плач), и мне ужасно хотелось вторить ее скорбному вою, подхватить ее вопль, но я знала, что не должна этого делать. Ни в коем случае. То была ужасная ночь, но я сказала себе, что адажио не может длиться вечно… верно ведь?
Спустя две недели пришла весть, что меня приняли в Джиллиард-скул. Я была в экстазе. То была не просто возможность стать студенткой самого знаменитого в мире музыкального учебного заведения, но и шанс начать с чистого листа в новом городе, среди новых людей, где никто меня не знает. Где я больше не услышу в свой адрес: «Эй, нервная!». Поскольку в общежитии Роуз-Холл не оказалось свободных мест, мама и папа поехали вместе со мной в Нью-Йорк, чтобы помочь подыскать квартиру; конечно, им было жаль со мной разлучаться, но они ликовали при мысли о том, что я справилась (как им казалось) со своими проблемами и наконец-то «реализую свой потенциал» — то есть воплощу в жизнь их мечты.
После недельных поисков нам подвернулась маленькая, неказистая двухкомнатная квартира на 117-й улице неподалеку от Колумбийского университета. Район когда-то был приличным — теперь же он оказался на пограничной линии между богемно-студенческими трущобами и «горячей точкой»: буквально в двух шагах от моего дома начиналось царство уличных банд, наркоманов и проституток. Родители были в тихом ужасе. Тем не менее, стоя в этой пустой квартире с голыми полами и обшарпанными стенами, я чуть не сошла с ума от радости; ибо квартира была по-настоящему пуста: никаких призраков, никаких отголосков. Я ОСТАЛАСЬ ОДНА! Впервые за пять лет. Несмотря на родительские уговоры, я сняла эту квартиру, съездила в Виргинию за вещами и в конце лета поселилась в Нью-Йорке. Совсем одна — родным было не понять, что это для меня значило. Благодаря переезду я отдалилась от путей, которыми разошлись мои отголоски; эта квартира, эта жизнь принадлежали мне, и никто со мной их не делил. Вообще-то, говоря по совести, я пару раз замечала мелкие отголоски, но они быстро исчезали, точно круги на воде. От самых жутких — Роберта, Кейти, Кати — я отделалась. Итак, я взяла напрокат небольшой рояль, поставила его на почетное место в гостиной и начала новую жизнь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
