Читаем без скачивания Правда жизни - Грэм Джойс

– Ты с ума сошел. Зачем ты сюда приходишь?

– Ну… – Уильям застегнул брюки, провел рукой по блестящим от пота волосам. Быстро чмокнул ее в щеку и был таков.

Громко хлопнула дверь. Рита достала из сумочки сигареты, закурила и, выпустив струйку дыма, увидела себя обнаженную в зеркале.

– Боже, – сказала она своему залившемуся краской отражению. – Называется, вышла за газ заплатить.

На следующий день Марта села на автобус и поехала из города в Вулви, на ферму к Юне и Тому. От автобусной остановки до фермы нужно было немного пройти пешком. Она увидела в поле трактор, на котором работал Том. По грязному двору мимо построек шла Юна в сопровождении своих птенцов, которые все-таки были не полной копией друг друга. Марта крикнула им и помахала рукой, но ее не услышали. Она остановилась, провожая взглядом дочь и внучек, шедших по двору. У нее вырвался удовлетворенный вздох. У Юны наконец прошла хандра, теперь Марта могла заняться другими детьми. Но не от этого она вздохнула с радостью, а от новых сложных задач.

У Марты был математический склад ума. Она складывала числа вдоль и поперек где только можно. Она постоянно что-то выравнивала, устраняла очередную разницу. Решив одно уравнение, тотчас переходила к новому. Ее нисколько не пугало, что все жизненные проблемы вообще и ее собственные уравнения и задачки дочерей в частности никогда не перерешать. Такова жизнь – в беспокойном пространстве, пролегшем от хаоса и превратностей человеческой судьбы до недостижимого совершенства. Она стремилась к нему, но не надеялась обрести, да и не хотела этого. Совершенство для Марты было подобно смерти. В это свежее утро, подходя к ферме и удовлетворенно вздохнув, она просто еще раз щелкнула костяшками на счетах.

Сложности не были для Марты препятствием, это была сама жизнь, и она им радовалась.

Она не то пропела, не то выкрикнула на высокой ноте диковинное приветствие:

– Уухуу! Уухуу!

Юна с дочерьми обратили к ней взгляды. Через двор Марта увидела, что Юна улыбается – широко и радостно.

На кухне Юна наполнила чаем чашку, которую Марта подставила, другой рукой умело качая одну из сестричек. Она любила повторять – если уж она чему-то в жизни научилась, так это разом и ребенка нянчить, и ни капли чаю не расплескать. Мать с дочерью обменивались новостями. Марта рассказала об ожидаемом возвращении Бити, Бернарда, Кэсси и Фрэнка в Ковентри.

– А чего это так вдруг? – удивилась Юна, отрывая от лица ручонку другой дочурки, пытавшейся выщипать ей бровь. – Ай! Чудовище ты маленькое!

– Чего ты улыбаешься? Она ведь и поверить тебе может. Не знаю я, чего это они сорвались. Письмо только прислали: едем, мол, жди. Больше ничего не понять. Завтра будут.

– И ты хочешь, чтобы Фрэнк и Кэсси снова у нас поселились? – сказала Юна, думая, что раскусила, почему так неожиданно приехала Марта. Разгадывать причины поступков Марты было любимым развлечением ее дочерей.

– В чайнике уже нет воды? Нет, не за этим я приехала. Хочу Энни-Тряпичницу навестить.

– Энни-Тряпичницу? А зачем она тебе?

– Да я все думала про то, что ты мне рассказала. Нехорошо с ней обошлись, так я тут кое-что для нее собрала. Она ведь и Аиду у меня принимала, и Эвелин, и Ину, когда я тут жила, – сколько лет уж прошло. И твоих малюток принимала. Ну, я и прошлась по людям, рассказала, как с ней поступили, вот и насобирали мы немножко.

– Ты теперь до нее не достучишься. Говорят, заперлась в своей хибарке и носа не кажет.

Марта с трудом поднялась со стула, поставила девочку на пол.

– Посмотрим. Все равно пойду схожу, а то не по-людски как-то.

– Обедать к нам приходи. Том тебя в Ковентри отвезет, сама знаешь. Да, подожди-ка.

Юна протянула руку и взяла с полки коробку из-под печенья. Там лежали ее сбережения. Она сняла крышку, достала деньги.

– Возьми, от меня старушке передай. Так ее жалко.

Марта во второй раз дернула за медное кольцо дверного молотка, отлитого в виде заячьей головы. Где-то в глубине дома глухо и жалобно затявкала собачонка, но никто не подошел. Марта отступила от двери и окинула взглядом дом.

Вид у него был почти нежилой. Красная краска на двери отстала, обнажив несокрушимый толстый темно-зеленый слой, нанесенный, наверное, пару столетий тому назад. Водосточный желоб над дверью протекал, отчего на серых стенах образовались полосы и темные пятна ржавчины. На самом углу дома вплотную к стене стояла полная до краев бочка с дождевой водой. Деревянные оконные рамы прогнили и потрескались. Древние стекла в маленьких проемах были чисты, но внутри не было ничего видно из-за задернутых занавесок.

Марта постучалась еще, на этот раз с силой.

– Эй, Энни, покажись-ка, девушка! – Марта была старше Энни-Тряпичницы на два года.

– Отцепитесь от меня!

– А вот и не отцеплюсь. Ну-ка, открывай.

– Кто там?

– Как это кто? Марта Вайн в гости к тебе пришла, а ты старуху на порог не пускаешь. Ей-богу, Энни, нехорошо.

– Знать тебя не знаю. Отцепись.

– Ты у меня троих принимала и двойню у Олив, дочки моей. Так что не притворяйся, что меня не знаешь. А то разозлюсь – тогда пеняй на себя. Обидно мне тут за дверью торчать. Слышишь, Энни? Я-то до сих пор хорошего о тебе мнения была.

По голосу Марты было слышно, что она уже сердится, и старушка в доме, должно быть, это почувствовала. Что-то в словах Марты – может быть, скрытая угроза – в ней отозвалось. Послышался стук отодвигаемого засова, потом еще одного. Дверь приоткрылась.

Едва слышным, скорбным голосом Энни попыталась изобразить вызов:

– Ничего я никому не должна – и тебе тоже.

– А кто говорит, что должна?

– Зачем тогда пришла?

– Помощь твоя мне нужна, Энни.

– Никому моя помощь не нужна больше. И сама я никому не нужна…

– Так, хватит! Сейчас же перестань себя жалеть. С тобой обошлись подло, но я пришла поблагодарить тебя и хочу, чтоб ты мне немного помогла. Так что хорош хандрить, и для начала скажи, что ты меня знаешь.

Энни еще чуть-чуть приоткрыла дверь, всмотрелась в Марту и опустила глаза.

– Я тебя знаю, да.

– Тогда ты знаешь, что я тебе плохого не сделаю, и впустишь меня.

Войдя в комнату, Марта сняла шляпу и, не дожидаясь приглашения, села. Энни, еще больше сгорбившаяся и скрючившаяся с тех пор, как ее в последний раз видела Марта, невольно засуетилась – гостей ведь надо угощать. Извлекла из буфета щербатые чайные чашки и блюдца, выложила на стол буханку хлеба и выставила банку варенья. Марта осмотрелась. В избе было не прибрано и уныло, но Марта подумала, что вряд ли тут было намного опрятнее и веселее до невзгод, постигших Энни. По углам валялись кучи тряпья, но у очага было подметено, горшки, котелки и кастрюли были вымыты и расставлены рядами. С потолочных балок свисали сушившиеся и уже высушенные пучки трав и веток. Полки были заставлены старинными глиняными кувшинами и стеклянными банками.

Ни печки, ни плиты в доме не было, лишь котелок висел на поворачивающемся крюке над догорающими в очаге дровами. Марте вспомнился дом, в котором выросла она.

– Воды нужно, Энни. Пойду принесу.

Не дожидаясь ответа, Марта подхватила котелок и отправилась с ним на задний двор – она знала, там должен быть водяной насос. Она накачала в котелок воды и, вернувшись, повесила его и повернула крюк. Скоро котелок уютно засопел над слабым огнем.

Энни усердно распилила буханку черствого хлеба и села напротив Марты дожидаться, когда закипит вода.

– Хочешь знать, скольких я приняла? – сердито сказала она.

– Скольких? – спросила Марта.

– Я отмечала. С самого первого. Черточки ставила в тетрадке.

Энни встала, порылась в ящике стола, вынула видавшую виды тетрадь, раскрыла и показала гостье.

– Писать-то я не умею, так что имен тут нету, заместо этого я ставила мальчишкам черточки, а девчонкам галочки. Считаю их. Горжусь я ими, Марта Вайн, пускай даже накажут меня за эту гордыньку. Своих-то у меня, видишь, не было, отродясь не было, так я этих малюток считаю. Птенчиков моих. Слушай, знаешь, сколько их?

– Не томи.

– Вот это первый, глянь, уж больше чем сорок лет тому. Когда трудный случай бывал, так меня аж за тридцать миль звали. А вот последний. Тыща двести двадцать девять душ. А тут вот черным отмечены те, что померли у меня. Малютки. Таких отметок мало совсем. Я по ним плакала. Не слезами, а в сердце, Марта Вайн. И вот, на тебе, говорят мне – ни на что, мол, ты не годная.

– Бедная ты моя.

При этих словах уставшая сердиться и ругаться, вконец измученная Энни разразилась слезами. Марта, хоть и не стала к ней подходить, решив переждать, сама поднесла к глазам платок. Когда молоденькая женщина плачет – это еще ничего, подумала Марта, а вот старушка… Тяжело это видеть.

Когда Энни вытерла слезы, Марта сказала:

– Слушай, Энни, ну его, чай, а покрепче у тебя ничего нет?

Хлюпая носом, Энни встала и вынула из скрипучего буфета бутылку чего-то темного. Поставив два пыльных бокала, она плеснула в них по чуть-чуть.