— Но я жива, черт возьми! Жива! — воскликнула девушка, бросив портрет на дно ящика и громко хлопнув крышкой бюро.
В тот же миг в стену постучали, послышался глухой голос:
— Вилимка, ты здесь еще?
Сердце Елены сделало лишний удар. «Он!»
Еще час назад, она, не раздумывая, бросилась бы к Евгению, но теперь, после разговора с его матерью, ей важно было знать, разделяет ли тот взгляды и мысли Прасковьи Игнатьевны?
— Вилимка, я же просил поживее! — раздраженно крикнул граф.
Прежде она не слышала у Евгения подобных интонаций. «Что за комната за стеной? — спросила она себя и тут же вспомнила: — Комната ключницы, которой мы так боялись в детстве!» Теперь, после всего пережитого, детские страхи казались ей нелепыми, а само детство таким далеким!
Она осторожно постучала в дверь и услышала смягчившийся голос:
— Это вы, маменька? Войдите! Я как раз закончил первый…
Он запнулся, увидев Елену, и откинулся на спинку кресла с таким ошеломленным видом, словно в свете оплывающих свечей ему явилось привидение. Девушка остановилась на пороге. Если бы она и решилась сделать еще шаг, то размеры каморки не позволили бы этого, ведь комната ключницы была размером с большой шкаф. Кресло, в котором сидел Евгений, занимало треть комнаты. Остальное пространство было загромождено кроватью, на которой среди неубранного белья валялись вороха исписанных бумаг. Прямо на скомканных простынях, рискуя перевернуться, стояла чернильница. Граф смотрел на Елену широко раскрытыми глазами, не в силах произнести хотя бы слово.
— Я жива, — прошептала она, как обычно, по-французски, — вы не узнаете меня, Эжен? Вместо меня похоронили няньку Василису.
Ей хотелось поскорее все объяснить, чтобы вывести Евгения из замешательства, которое помешало ему даже подняться ей навстречу. «Он ничего не знает обо мне! — радостно догадалась Елена. — Мать ему не сказала!»
— Я полгода прожила в Коломне, у незнакомых людей, — продолжала она, — которые заботились обо мне, как родные…
— Элен, вы должны меня извинить, — перебил ее Евгений, и голос его прозвучал так сухо и холодно, что девушка содрогнулась от дурного предчувствия. — Я не могу подняться и приветствовать вас, как должно, я вернулся с войны беспомощным калекой.
Эта новость поразила ее и вызвала бурный прилив нежности и жалости. В это мгновение Елена забыла о собственных несчастьях.
— Милый мой! — воскликнула она по-русски и бросилась перед Евгением на колени, зажав в ладонях его ледяные руки. — Хочешь, я стану твоей сиделкой? Я буду ухаживать за тобой с радостью!
Перейдя на родной язык, она естественным образом перешла на «ты». До сих пор они обращались друг к другу лишь на «вы», говорить «ты» по-французски считалось не совсем прилично, это намекало на более близкие отношения, которых между ними не было.
Высвобождая руки из ее ладоней, он произнес прежним безжизненным голосом, лишенным и намека на чувство:
— Это невозможно. Я не имею права обрекать тебя на убогое существование сиделки. Ты еще очень молода и не понимаешь, во что может превратиться твоя жизнь с калекой. Сейчас тобой движет благородный порыв, но настанет день, когда ты возненавидишь меня за мою слабость.
— Эжен, ты ошибаешься! — воскликнула девушка, в отчаянии опуская руки.
— И разве дело только в тебе?! — На его впалых щеках проступил наконец румянец, глаза страдальчески блеснули. — Я сам буду каждый день думать о том, что лишил тебя счастья, заслонил от тебя солнце!
— Но солнце для меня — это ты! Ты — мое счастье! — выкрикнула она сорвавшимся голосом.
— Ты не скажешь этого уже через год жизни с калекой, а через два ты проклянешь себя за свой нынешний порыв!
Он вдруг взял Елену за локти и легко, словно девушка ничего не весила, поднял с колен. Их лица были совсем близко, как когда-то, в лодке, во время объяснения в любви, когда она успела незаметно погладить его по щеке.
— Елена, я не хочу твоей жертвы и освобождаю тебя от обещания. Помолвка расторгнута… — Он сделал глубокий вдох и добавил по-французски: — Так будет лучше для всех.
Елена выслушала его с закрытыми глазами, она не смогла себя заставить взглянуть в это лицо, ставшее вдруг чужим. Она не стала жаловаться Евгению на вероломного дядюшку, не упомянула также о разговоре с его матерью. Все, что терзало ее, вдруг отдалилось и показалось несущественным. Внезапно вспомнились неприятные сны накануне пожара, связанные с Евгением. В одном он смеялся над нею, а в другом — просил за что-то прощения.
— Вы когда-нибудь пожалеете об этом, Эжен… — сказала она, обернувшись на пороге. Елена сама не поняла, что заставило ее произнести эту банальную фразу, похожую на пустую угрозу. Девушка вымолвила эти слова как во сне, не думая об их смысле.
Она не попросила назад ни портрета, ни писем, что писала позапрошлым летом из деревни. Они были полны романтической дребедени с большими лирическими отрывками из Новалиса. Беззаботное, счастливое время! После расторжения помолвки принято забирать свои письма и портреты. Но куда бы Елена отнесла их, если у нее отняли отчий дом? Да и имела ли она, нынешняя, какое-то право на письма той беззаботной наивной девочки, от которой и следа в ее душе не осталось?
Елена плохо понимала, куда идет, и бесцельно кружила по спящему городу, не разбирая дороги. Наконец она попала на берег замерзшей Яузы и, сочтя это знамением, обрадовалась какой-то ужасающей, ледяной радостью. К этому времени она так окоченела, что уже не чувствовала холода и была в каком-то полубреду. Кружевной шарф давно упал с ее плеч и потерялся, на подоле платья повисли сосульки, при каждом движении звеневшие, как стеклярус, развившиеся локоны прилипли к вискам и покрылись инеем. «Река, спасшая меня во время пожара, станет моей могилой, — сжав зубы, решила Елена. — Нечего тянуть, вон черная дыра во льду!»
Она спустилась к реке, медленно пошла к проруби, опасаясь поскользнуться, и вдруг остановилась.
— Вот глупая! — Елена сипло рассмеялась. — Собралась свести счеты с жизнью, а боюсь разбить колено!
Она села, а потом легла на лед и начала в корчах кататься по нему, выталкивая из себя душивший ее истерический хохот. «Так будет лучше для всех!»
Тот факт, что мать и сын, не сговариваясь, сказали ей на прощание одну и ту же фразу, теперь чрезвычайно смешил. Впрочем, ее бы сейчас рассмешил любой пустяк, настолько взвинчены были нервы после кошмарного дня, начавшегося с посещения собственной могилы и кончившегося расторжением помолвки.
До проруби оставалось несколько шагов, и потому она не торопилась. Все было решено и кончено, и, осознав это, Елена наконец успокоилась. Она лежала молча, глядя на звезды, и вспоминала, что отец скончался от ран тоже ночью, лежа на телеге с соломой во дворе страшного дома мертвых. Наверно, он тоже смотрел перед смертью на звезды — его нашли с открытыми глазами, и старый Михеич, стянув с головы шапку, бережно их прикрыл мозолистой темной ладонью. Она вспомнила, как отдавала последние распоряжения Михеичу, играя в большую, взрослую барыню, как напоила Василису сон-травой…
