Смоленск… И остановилась на письме из Запорожья. Нетерпеливо вскрыла конверт, достала фотографию мужчины и уставилась на него оценивающим глазом. Простое курносое загорелое лицо. Чуть лысоват. Сорока пяти лет. Рыбаков Иван Васильевич.
Вот он, значит, каков, этот таинственный «И. В.» — под такими застенчивыми инициалами в абонентный ящик № 1217 он просил отвечать на его объявление о желании вступить в брак, помещенное в днепропетровской Вечерке». Узнав о существовании «одинокого геолога, нею жизнь проведшего в изыскательских экспедициях, непьющего, некурящего и ныне желающего вступить в брак с женщиной до сорока лет, можно с ребенком» — так вот, прочитав обо всем этом, Вера немедленно откликнулась. Выслала ему со всеми необходимыми характеристиками фотографию крановщицы Насти Зайковой — разведенки с восьмилетней дочкой. И вот наконец ответ.
Вера вложила фотографию в конверт и собралась было уходить с почты. Но не выдержала, присела у стола, достала из конверта письмо и взволнованно углубилась в изложение повести жизни одинокого геолога.
2
В воскресенье комендант Фролов в неизменной тельняшке и трусах прибрался в своей комнате общежития. Он смахнул тряпкой пыль со стола. Аккуратно расставил вокруг него стулья. Подровнял книги на полке. Прошелся ладонью по одеялу идеально, «под ниточку» застланной кровати.
Послышался свисток: на тумбочке закипел электрочайник. Фролов выключил его, включил утюг, достал из тумбочки заварной чайничек и железную коробку с чаем, засыпал заварку, залил кипятком и накрыл чайничек салфеткой настаиваться. Затем он расстелил на столе брюки и принялся выводить утюгом лезвия «стрелок».
Во всем, что делал Фролов, ощущались его любимый флотский порядок и сноровка продолжительной холостяцкой жизни.
Пытался он навести этот самый флотский порядок и во вверенном ему общежитии. Пытался все минувшее лето. Но не вышло: то ли он чего-то еще не понимал и не умел, то ли лето не самое подходящее время для наведения порядка. Отпуска и колхозы похищали людей из цехов. Подводили смежники, у которых были свои отпуска и колхозы. Терроризировали зарубежные заказчики, у которых этого не было, но были свои — глубоко чуждые нам — представления о сроках и договорных обязательствах.
В общем, производство трещало по швам. А как говорил друг Фролова замдиректора Илья Ефимович, «когда горит производство — быт позабыт»! Фролов с этим не соглашался, отлавливал крайне занятого друга где только мог и приставал как с ножом к горлу: ремонт, кухня, учебная комната… Илья Ефимович, подчиняясь его напору, давал Фролову обещание все сделать. Потом твердое обещание. Потом — самое последнее обещание. И наконец — клятву.
Дав обещание. Илья Ефимович не выполнил его, попытавшись уговорить Фролова, что все равно вот-вот сдадут новое общежитие. Дав твердое обещание, Илья Ефимович умчался в зарубежную командировку: никто лучше его не умел уговаривать заказчиков подождать со своими дурацкими сроками. Самое последнее обещание Беленькому помешал выполнить вечный соперник первый зам Чубарев, приковав его в конце квартала к цехам, заваливавшим план. А уж дав Фролову клятву, Илья Ефимович уехал в отпуск — заслужил.
Вчера, в субботу, он вернулся, и мрачный Фролов водил утюгом по брюкам, прокручивая в уме схему последнего решительного разговора с руководящим другом в понедельник.
В дверь постучали. Он поспешно натянул недоглаженные брюки и пошел открывать. Это была возмущенная Лариса Евгеньевна с каким-то плакатом в руках.
— Вот! Полюбуйтесь! Только что сняла с двери «красного уголка».
Фролов удивленно глянул: на плакате был изображен он сам, довольно похожий, в тельняшке, клешах, со шрамом через щеку, в пиратской косынке на голове и с большим рупором, из которого вылетали одни восклицательные знаки. Под рисунком имелись стихи:
Обещать горазд и рад
Наш отчаянный пират!
Но на деле — слаб и робкий:
Нет ни кухни, ни учебки!
— Ага! — Лицо Фролова потемнело. — Кто художник?
— Это Лаптева! — уверенно заявила Лариса Евгеньевна. — Я вас предупреждала, эта Лаптева…
— Лаптева так Лаптева, — перебил он. — Давайте эту художницу!
— Сейчас, сейчас… А стихи — это точно Зелинская…
— Давайте обеих! — скомандовал Фролов. — И срочно соберите совет общежития!
Сладкий послеотпускной воскресный сон замдиректора Беленького был прерван разрывающимся звонком. Фролов звонил у кожаной с металлическими звездочками двери, не отпуская кнопку, пока не выглянул испуганный Илья Ефимович в полосатой пижаме.
— Собирайся! — опередил все его вопросы Фролов.
— Куда? — сонно протирал глаза Илья Ефимович.
— В общежитие. Люди ждут.
Из глубины квартиры донесся голос жены Ильи, тихой женщины Сонечки, посвятившей свою жизнь делу домашнего служения своему кипучему мужу.
— Что случилось, Илюша? Кто там?
— Не волнуйся, Сонечка, это наш Витенька! — крикнул Илья Ефимович, все еще не впуская Фролова в квартиру. — Ему в воскресенье не спится, так он решил и нас разбудить. Ты же его знаешь, он у нас весельчак!
— А-а, — отвечала жена, — здравствуй, Витя! Заходи, я сейчас оденусь…
— Спасибо, Соня! — крикнул Фролов. — Не хлопочи, я только на минутку.
— Да-да — подхватил Илья Ефимович, — он только заскочил, пошутил и пойдет дальше.
Фролов сгреб друга за пижаму и сказал негромко, но внятно:
— Целое лето ты кормил меня обещаниями. Теперь все! Сейчас пойдешь со мной и сам лично пообещаешь людям. Последний раз и с точными сроками.
— Пусти, щекотно! — отбивался Илья Ефимович. — Никуда я не пойду!
— Не пойдешь — понесу!
Фролов не выпускал Илью из железной хватки. И по глазам его было видно, что этот выполнит свою угрозу — понесет.
Илья Ефимович обмяк и сказал покорно:
— Дай хоть одеться.
Фролов выпустил его. Илья Ефимович пошел в квартиру. Фролов неотступно, как статуя командора, двигался за ним. На пороге комнаты Илья Ефимович не удержался и шепнул другу с привычной игривостью:
— Только, Витенька, уговор: Сонечке ни слова, что мы идем к девочкам. Она этого почему-то страшно не любит!
Илья вел свои золотистые «Жигули» очень ловко, с лихим пижонством. Но Фролов на это не реагировал, мрачно глядел вперед, и только вперед.
— Ай-яй-яй, — укорял Илья. — я думал, устрою друга детства на хорошую работенку, он мне спасибо скажет, а он… Ни сна тебе, ни отдыха! Не-ет, Витенька, уволю я тебя, в шею выгоню.
— Вот тогда я тебе и скажу большое спасибо! — Пообещал Фролов. — А пока не уволил, я тебя предупреждал: покоя от меня не жди — я человек морской!
— Ты человек тупой! Не можешь усвоить простую истину: мы сдаем новое общежитие весной…
— До весны доживем, — перебил Фролов. — А сейчас выполняй обещания — или у тебя будет веселая жизнь!
— Ви-тя, — простонал Илья, — ты ребенок! За срыв на главном корпусе генеральша даст мне по
