Читаем без скачивания Изобретение велосипеда - Юрий Козлов

…Пока было светло, Гектор смотрел в окно на незнакомые деревья, похожие на огромные еловые шишки, на солнце, которое, как красный воздушный шар, летало над пологими горами. Потом стало темно, троллейбус помчался по горной дороге, запахло морем. «Фрунзенская, Алушта, Массандра, Гурзуф, Ботанический сад…» — Гектор слышал эти названия сквозь сон, а когда открывал глаза, видел белые каменные стены вокруг дороги, редкие фонари, фары встречных машин, чёрную зелень вокруг. Снились Гектору ветер и Алина Дивина, целующая его в губы.

Татьяна Михайловна Садофьева сидела одна в большой комнате с окнами на вечерний притихший Невский. Перед ней на столе стояла бутылка шампанского, торт и коробка шоколадных конфет. На кухне тоненько свистел чайник. Татьяна Михайловна Садофьева справляла своё сорокалетие. Часы в прихожей пробили восемь. В восемь часов в Хотилово закрывается почта. Значит, муж не сможет позвонить. Оставалась, правда, надежда на телеграмму, но Татьяна Михайловна не помнила случая, чтобы муж прислал ей к дню рождения поздравительную телеграмму. Почему же он должен делать исключение сегодня?

Тяжело в собственный день рождения сидеть в одиночестве в пустой квартире и слушать, как наверху сосед Юрка Тельманов играет вальс «Прощание славянки». Татьяна Михайловна вспомнила, что последний раз Юрка играл этот вальс, когда его забирали в армию. Что они там вытворяли наверху! Потом Татьяна Михайловна вернулась мыслями в Пушкинский Дом. Сослуживцы подарили ей красивую авторучку с золотым пером, букет роз и пожелали весёлого дня рождения. Конечно, можно было пригласить сослуживцев домой, но, признаться, обстановка в Пушкинском Доме мало напоминала рабочую. Не видела Татьяна Михайловна разницы, где общаться с сослуживцами — на работе или дома. Недавно Татьяна Михайловна защитила кандидатскую диссертацию о Тютчеве. «Надо же, — сказал ей после банкета муж. — А я-то думал, что о Тютчеве всё давно известно… Докторскую тоже будешь защищать о Тютчеве?» «Докторскую я буду защищать о тебе! — усмехнулась Татьяна Михайловна. — Подумаешь, Тютчев…» «А что твой начальник? — спросил Александр Петрович. — Почему не пришёл на банкет?» «Он уже месяц лежит в больнице, — ответила Татьяна Михайловна. — У него инсульт…»

Теперь Татьяна Михайловна получала на пятнадцать рублей больше и перешла в маленький отдельный кабинетик — сумрачный, с серыми потрескавшимися стенами, смотрящий мутным единственным окном в чахлый сквер, где зевали и шевелили спицами старухи. Почётное место в этом кабинетике занимала кофеварка. Она стояла в стеклянном шкафу, окружённая книжками старых и современных поэтов.

В квартире было непривычно тихо. Сорок лет… Восемнадцать из них Татьяна Михайловна носит фамилию Садофьева, у неё спокойный муж и взрослый сын, живут в достатке, мебель крепкая, книги хорошие. Татьяна Михайловна налила в фужер шампанского и пошла в прихожую. Там дремало и видело сны большое зеркало. Бегали по зеркалу тени. Словно колоду карт, тасовало зеркало изображения всех, кто когда-то в него смотрелся. Татьяна Михайловна включила свет и увидела в зеркале грустную женщину — пока ещё стройную, с правильными чертами лица и удачной причёской. Пока ещё не старую… «Почему он молчит? — недоумевала Татьяна Михайловна, глядя на телефон. — Неужели никто мне не позвонит? Ну хоть один звонок, один-единственный…» Рядом с зеркалом висел календарь. Десятое июля было отмечено галочкой. В этот день в квартиру ввалятся жэковские мужики с известковыми вёдрами, с кистями — и начнётся ремонт… Последнее время Татьяна Михайловна начала замечать, что муж и сын всё больше солидаризируются по вопросам устройства семейного быта. В штыки встречают они все предлагаемые ею новшества (ремонт, смена обоев, лакировка полов, приобретение финского холодильника). «Ну неужели вы думаете, что это мне одной надо?» — спрашивала Татьяна Михайловна. «А чем плох этот паркет? — спрашивал муж и топал ногой по полу. — Объясни мне, чем он плох?» «Мне надоело говорить с тобой на эту тему, — сказала Татьяна Михайловна мужу. — Летом начинаем ремонт! Всё! Хватит!» Муж молча пожал плечами.

Татьяна Михайловна вдруг подумала, что почти не осталось у неё подруг. Знакомые все тоже куда-то пропали. Муж целыми днями стучал на машинке. Гектор читал у себя в комнате какие-то непонятные книги, а сама она смотрела вечерами телевизор, и не было у них никакой семьи, а были три человека, каждый из которых сам по себе. «Но если я тоже сама по себе, — думала Татьяна Михайловна, — где же тогда моя личная жизнь? Где она? У меня… У меня… ничего нет, кроме семьи! И семьи… тоже нет!»

Татьяна Михайловна спала с мужем в разных комнатах. Произошло это из-за его ночных стучаний на машинке. Иногда Татьяна Михайловна заходила к мужу в комнату и смотрела, что он там делает. Часто Александр Петрович просто-напросто смотрел в окно или же писал какие-то письма, которые предпочитал жене не показывать. Татьяне Михайловне казалось, что он нарочно её злит, но поговорить с мужем она не решалась. Не нравилась ей его неопределённо-холодная усмешка. Начни Татьяна Михайловна серьёзный разговор, наденет муж шляпу, положит в карман деньги, и ау! Вернётся пьяный вечером или похмельный утром. Или ночью будет откуда-то звонить и говорить гадости… Раньше Татьяна Михайловна перепечатывала мужнины повести и романы, была домашней машинисткой, но потом бросила это дело, пошла работать в Пушкинский Дом, а книги мужа вообще перестала читать. Татьяне Михайловне казалось, что он там описывает своих любовниц.

Выпив ещё один фужер, Татьяна Михайловна заткнула бутылку и поставила её в холодильник. Теперь бутылка долго будет там мёрзнуть, В голове шумело, но веселее не стало. Можно посмотреть телевизор, можно сходить к кому-нибудь в гости, можно, наконец, отправиться в кино на длиннющий двухсерийный фильм. Но Татьяна Михайловна решила лечь спать. Где-то она прочитала, что во сне женщина не старится, что во сне идёт процесс обновления организма. Но заснула Татьяна Михайловна не сразу. Она думала о муже, о том, как он ходит с палкой по Хотилову (что за дурацкая привычка ходить по деревне с палкой, как старик!), а рядом трусит Карай и обнюхивает заборы. «Завтра суббота… — подумала Татьяна Михайловна. — Может, сесть на поезд да съездить к нему? А собственно, зачем?» — она равнодушно зевнула и поправила подушку. Татьяне Михайловне всегда было скучно в Хотилове. Ненавидела она кипятить воду на плитке и мыть в миске посуду. Дрова таскать и печь разжигать, следить, чтобы не плясали синие огоньки, вовремя открывать и закрывать какую-то трубу, а потом выгребать золу… Нет, пусть муж один живёт в своём Хотилове… А Гектор где сейчас? Конечно, он и не думает заниматься… Судя по тому, как часто ему звонят домой девицы, он давно… И ещё этот пьяница Благовещенский с ним рядом… Сыновья никогда ничего не рассказывают матерям… Да и отцам тоже… Ах, Гектор, Гектор… Только бы не окрутила его какая-нибудь… Только бы он поступил в университет…»

Татьяна Михайловна смутно представляла себе, как подготовлен Гектор. Почему-то в их семье никогда не говорили о литературе. А когда Татьяна Михайловна пыталась робко поспрашивать Гектора про какого-нибудь поэта, Гектор начинал паясничать.

Муж сидит, как крот, в деревне, сын прохлаждается у приятеля на даче, а ведь если он не поступит, значит, пойдёт работать, а если не поступит во второй раз — пойдёт служить в армию… На два года… А если во флот, то на три…

Татьяна Михайловна лежала в кровати и смотрела, как голубеет над потолком хрустальная люстра. Люстру эту они купили десять лет назад в комиссионном магазине когда Садофьев получил первый большой гонорар.

Татьяна Михайловна тихо плакала. Снова муж казался ей развратным чудовищем, сын — равнодушным и ленивым недорослем, а сама она казалась себе такой несчастной, такой несчастной…

48

Дневной сидячий поезд Ленинград — Москва, именуемый экспрессом, нёсся по рельсам — зеленели за окнами леса, мелькали большие и малые населённые пункты, попадались и голубые речки, на берегах которых сидели мальчишки и махали удочками. Алла Степановна Ходина откинулась на спинку кресла и делала вид, что спит. Билет у Аллы Степановны был до Москвы, а в сумке лежало письмо от Александра Петровича Садофьева, в котором он звал её приехать в Хотилово. Сначала Алла Степановна была возмущена подобной наглостью и собралась написать Садофьеву холодный ответ, но потом успокоилась и вежливо написала, что, конечно же, ей бы очень хотелось приехать в Хотилово, но она, к сожалению, не знает, как сложатся дела. Алла Степановна бросила письмо в почтовый ящик, и щёки у неё были красными от стыда.

Сейчас Алла Степановна ехала к матери в Москву, но путь в Москву лежал через Бологое, а именно там надо было сойти, чтобы сесть на автобус и добраться до Хотилова, где, как явствовало из письма, старый дом Александра Петровича смотрит на танцплощадку всеми своими четырьмя окнами и от громкой музыки сам чуть не пускается в пляс.