Читаем без скачивания Корабль судьбы - Робин Хобб

И она медленно отвернулась, раскрывая руки так, словно стараясь обнять всю ширь темного ночного моря. Потом, столь же медленно, руки поплыли за спину и стиснули корпус корабля.

«Уинтроу! Уинтроу, помоги! – достиг сознания юноши отчаянный мысленный вопль. Только так могла теперь Проказница с ним общаться; тело, изваянное из диводрева, и вместе с ним голос ей больше не принадлежали. – Умри вместе со мной!» – молила она.

И он едва не выполнил ее просьбу. Едва не шагнул вместе с нею за край, откуда не возвращаются. Но в последний миг что-то удержало его.

– Я хочу жить! – услышал он собственный крик, разорвавший черноту ночи. – Проказница! Давай жить! Давай останемся жить!

И на мгновение ему даже померещилось, что его слова чуть ослабили в ней стремление к смерти.

Крик сопроводила довольно странная тишина. Казалось, даже ночной ветерок затаил дыхание, вслушиваясь и ожидая исхода. Уинтроу услышал, как один из пиратов начал молиться, по-детски заикаясь и путая слова. Потом его ушей коснулся совсем другой звук. Этакий хруст, похожий на хруст ненадежного льда под ногами у незадачливого пешехода, отошедшего слишком далеко от берега.

– Ее больше нет, – тихо выдохнула Этта. – Ее нет… нашей Проказницы…

И она была права. Даже в скудном свете единственного фонаря была очевидна перемена, случившаяся с носовым изваянием. Его покинули все краски, все движение и дыхание жизни. Диводрево, составлявшее спину Проказницы и ее волосы, стало даже не серебристым, а серым, точно могильный камень. Серым и неподвижным. Замерли даже волосы, не поддаваясь опасливым прикосновениям ветерка. Кожа изваяния казалась шершавой, побитой непогодами, точно жерди старого забора. Уинтроу поспешно устремил к Проказнице свою мысль и сумел уловить лишь меркнущий след ее отчаяния. Так рассеивается в воздухе едва уловимый запах. А скоро не стало и его, словно кто-то захлопнул между ними тугую плотную дверь.

– Драконица? – пробормотал он еле слышно.

Но даже если она и была по-прежнему с ним, она спряталась слишком глубоко и надежно – недостижимо для его неразвитых чувств.

Уинтроу набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул. Его разум снова принадлежал только ему, и все мысли, витавшие там, были его собственными. Странное ощущение. Он успел напрочь забыть, как это бывает. Еще мгновение спустя он как бы заново прочувствовал свое тело. Ветер больно жалил заживающие ожоги. Коленки вдруг ослабли, и он неминуемо свалился бы на палубу, не подхвати его Этта. Ее рука была сильной и осторожной. Тем не менее прикосновение оказалось мучительным. Впрочем, Уинтроу был слишком слаб даже для того, чтобы как следует вздрогнуть.

Что до Этты, она смотрела мимо него – на своего капитана, и в ее глазах было глубочайшее сострадание. Уинтроу тоже посмотрел на Кеннита и понял, что еще ни разу не видел на человеческом лице подобного горя. Схватившись за поручни, пират, как только мог, вывесился наружу, вглядываясь в профиль Проказницы, в ее черты, искаженные последним страданием. На лице Кеннита обнаружились морщины, которых совершенно точно не было прежде, он был до такой степени бледен, что блестяще-черные волосы и усы казались искусственными. Видно было, что уход Проказницы покалечил Кеннита много больше, нежели утрата ноги. Да какое там покалечил – капитан просто состарился прямо на глазах.

Вот наконец он повернулся, чтобы посмотреть Уинтроу в глаза.

– Она умерла? – непослушными губами выговорил пират. – Разве может живой корабль умереть?

А глаза внятно молили: ну скажи, скажи мне, что это не так!

– Я не знаю, – неохотно, но честно признался Уинтроу. – Только то, что я не чувствую ее… Совсем не чувствую.

Он действительно ощущал внутри себя пустоту. Пустоту слишком жуткую, чтобы заглядывать туда, пытаться постичь. Пустоту гораздо худшую, чем та, что оставляет после себя выдранный зуб или, как у него, отрезанный палец. Это все мелкие пустяки. То, что он чувствовал теперь, было настоящей неполнотой. И вот об этом-то он когда-то мечтал? С ума сойти. Да, верно, тогда у него точно были не все дома…

Кеннит все-таки повернулся опять к носовому изваянию.

– Проказница? – окликнул он хрипло. И вдруг взревел во всю мощь голоса: – Проказница!!! – Это был зов покинутого любовника, полный ярости, отчаяния и одиночества. – Не смей вот так меня покидать! Не смей от меня уходить!

И снова притих ночной ветерок. Люди на палубе корабля не издавали ни звука, кажется, даже не дышали. Горе несокрушимого капитана потрясло команду не меньше, чем умирание живого корабля.

Молчание нарушила Этта.

– Пойдем, – сказала она Кенниту. – Все равно здесь мы уже ничем не поможем. А вам с Уинтроу надо бы спуститься вниз и обо всем переговорить. Кроме того, ему надо поесть и напиться. Ему рано еще пока с постели вставать. Будете думать вдвоем, может, и сообразите, что всем нам следует предпринять!

Уинтроу отчетливо понял, что именно было у молодой женщины на уме. Она видела, что настроение капитана вот-вот поколеблет мужество команды. И вообще, лучше бы увести его прочь с их глаз, пока он в таком состоянии.

– Правильно, – кое-как прокаркал Уинтроу. – Надо идти. Пожалуйста, пойдем…

Пересохшее горло слушалось плохо. Его трясло, хотелось скрыться подальше от неподвижной, жуткой фигуры. Смотреть на нее было, пожалуй, страшнее, чем на разлагающийся труп.

Кеннит взглянул на них, как бы недоумевая, кто это вообще такие. Все же он справился с собой, и глаза вновь стали непроницаемыми, как два светло-голубых камня.

– Хорошо, – отрывисто произнес он, обращаясь к Этте. – Уведи его вниз и позаботься о нем. – В его голосе не было ни следа каких-либо чувств. Он обвел взглядом команду. – Что глазеете? По местам!

Они, кажется, впервые замешкались, не кинувшись со всех ног исполнять его приказание. Некоторые смотрели на своего капитана с искренним сочувствием. Другие – попросту так, словно впервые увидели.

– Живо! – рявкнул Кеннит.

Собственно, не то чтобы рявкнул, он даже голоса не повысил, просто добавил властного металла, и пираты, словно очнувшись, ринулись по местам. Бак мигом опустел – остались только Кеннит, Этта и Уинтроу.

Этта не спешила вести Уинтроу прочь, явно ожидая Кеннита. Капитан двинулся вперед сперва неуклюже, но потом перехватил костыль, отцепился от поручней и решительно заковылял к трапу.

– Присмотри за ним, – шепнул Уинтроу на ухо Этте. – Я уж как-нибудь… Я справлюсь.

Этта лишь молча кивнула и передвинулась к Кенниту. Одноногий пират принял ее помощь без обычных возражений, что было похоже на него еще меньше, чем только что случившийся приступ горести. Уинтроу поглядел на то, с какой нежной заботой Этта помогала Кенниту одолеть коротенький трап, и затосковал круче прежнего.

– Проказница? – тихо позвал он в темноту.

Ему ответил лишь вздох ночного ветра, заставивший заново ощутить и боль в сожженной коже, и едва задрапированную простыней наготу. Он подумал о том, что прощание с Проказницей давалось ему болью не меньшей, только совсем другого порядка. И духовная нагота, которую нечем было прикрыть, не шла ни в какое сравнение с обнаженностью тела. А еще он вдруг подумал о том, как беспределен был раскинувшийся кругом океан, и о том, что океан этот был всего лишь частью еще более беспредельного мира. Голова закружилась: Уинтроу был исчезающе малой искоркой жизни на палубе крохотной деревянной скорлупки, колеблемой набегающими из мрака волнами. До сих пор он неизменно чувствовал рядом и как бы вокруг себя силу и огромность своего корабля. «Проказница» была ему и опорой, и защитой от всех зол этого мира. И вот не стало ее, и он чувствовал себя совсем маленьким, всеми брошенным и беззащитным – совсем как в тот далекий день, когда его впервые увезли из дому и отдали на попечение чужим людям в монастыре Са.

– Са… – прошептал он, не сомневаясь, что сумеет дотянуться душой к своему богу и обрести утешение. Ибо Са был всегда: много раньше, чем он впервые взошел на этот корабль и вступил с ним в духовную связь. Подумать только, когда-то Уинтроу был свято уверен, что его жизненное предназначение – стать божьим жрецом. Теперь же, произнося священные слова и мысленно возносясь к божественной благодати, он вполне отдавал себе отчет, что на самом-то деле молится о возвращении Проказницы. О том, чтобы между ними все стало как прежде. Уинтроу сделалось стыдно. Неужели корабль успел заменить ему его бога? Он что, вправду верил, что без нее жизнь впереди обернется сплошной неизбывной пустотой?

Он опустился на колени посреди плохо освещенной палубы, но не затем, чтобы помолиться. Его ладони зашарили по гладким доскам. Ага, вот они. Памятные отметины, где ее диводрево приняло его кровь: тогда-то и образовалась между ними нерасторжимая пуповина, духовная близость, подобной которой он не испытывал никогда и ни с кем. Но его правая покалеченная рука нашла знакомый отпечаток, ведомая лишь зрением: более тонкие чувства перестали срабатывать. Под ладонью больше не было никакой жизни. Лишь тонкое переплетение волокон серебристого диводрева. Ничего. Совсем ничего.