Ласковин накинул импровизированный маскхалат, поправил тяжеленькую сумку, опоясался веревочкой. Ни дать, ни взять, англицкое привидение на уик-энде в комяцком лесу.
Аккуратно перебрались через проволоку – и дальше по лыжне.
Лес кончился, как отрезало. Сразу, словно ждала, прихватила вьюга. Марево. Ласковин тут же потерял спутника из виду, а через десяток длинных шагов буквально воткнулся ему в спину.
– Ну? – спросил Андрей.– Что дальше?
– Дальше – хорошо,– ответил Вошь.– Следов не будет.
Точно. Лыжню уже затерло.
Двинулись. Тем же порядком, но помедленнее.
На жилье наткнулись внезапно. Причем не на казарму и не на жилой многоквартирный дом. Бревенчатая избушка, тусклые желтые оконца, утонувшее в снегу крыльцо.
С сугроба Вошь без труда заглянул в мутное стекло, вопреки традиции не прикрытое занавеской, поднял два пальца, затем изобразил треугольник острием кверху. Андрей понял только первую половину безмолвной реплики.
– Две женщины,– прошептал Вошь в ответ на вопросительный знак.
И заскользил к крыльцу.
Ласковин очень сомневался, что дверь откроется, а если откроется, то на пороге будет стоять именно женщина, а не бородатый мужик с двустволкой. Однако дверь открылась, и на пороге появилась именно женщина. Судя по габаритам, потому как в сенях было еще темнее, чем снаружи. Открыла, повернулась и ушла в дом. Интересные у них тут нравы.
Ласковин вошел первым. Вошь за его спиной аккуратно прикрыл дверь. Андрей снял лыжи, приспособил в уголке, услышал, как топает, стряхивая снег, напарник.
– Готов? Пошли.
Просторная комната, стол под клеенкой, лавки у стен. Большая, грубо оштукатуренная печь.
– Вечер добрый, хозяйки,– вежливо поздоровался Андрей.
«Хозяйкам», казавшимся одинаковыми из-за серых головных платков, от силы лет по девятнадцать. А то и меньше. Глазки блестящие, но нездорово блестящие, как при лихорадке.
– Не раздевайтесь,– предупредила одна.– Холодно.
Выговор у девушки был не местный.
Ласковин мимоходом дотронулся до печки: чуть теплая. Непонятно. В сенях – целая поленница.
– Сейчас воду поставлю,– проговорила первая девушка, отложила вязание и встала. Вторая даже глаз не подняла, но спицы так и мелькали.
Железная кровать у стены. Над кроватью фотография. Лицо на фото неприятное. Даже не поймешь: то ли мужик, то ли баба. И лампадка горит, как перед иконой. Ласковин сразу вспомнил, куда они приехали. Итак, вот они, грозные «Свидетели Апокалипсиса». Шпионы ЦРУ.
Вернулась первая девушка. Поставила перед гостями две жестяные кружки. Над кружками поднимался пар, но напиток (назвать это чаем язык не повернется) оказался чуть теплым. Вкусом же напоминал воду, в которой мыли морковку. Но отказываться не принято.
– Меня зовут Андрей.
– Ира,– отозвалась первая девушка.
– Даша,– уронила вторая, не поднимая головы.
– Холодно у вас, Ира и Даша. Почему печь не натопите как следует?
– У Даши рука болит,– объяснила Ира.– А я топора боюсь… А так они в печку не влезают.
Выговор у девочки определенно питерский.
Вошь, ни слова не говоря, поднялся, взял фонарик, вышел в сени. Через мгновение Ласковин услышал, как топор звонко развалил первое мерзлое полешко. И затюкал дальше, громко и весело.
– Давно здесь? – спросил Ласковин.
– Как узнали Истину, так сюда и приехали,– сказала Ира.
– Мир погряз в грехах и злонравии,– произнесла Даша.
По-прежнему не поднимая головы.
В устах совсем молоденькой девчушки реплика звучала забавно, но Ласковину забавной не показалась. Две замерзшие девочки, явно городские и столь же явно не приспособленные к комяцкой зиме. И бабья рожа «пророка» над железной кроватью. «Пророка», оттягивающегося где-нибудь во Флориде в собственном навороченном особняке. Он, козел, эту самую кровать даже в страшном сне не представит.
Две невзрачные худенькие девчушки в черных платках.
– Вы ведь тоже из Петербурга? – вдруг спросила Даша, в первый раз подняв глаза. Красивые глаза. Синие. Но с тем же лихорадочным блеском, что и у подруги.
– Да, из Питера.
– Недавно приехали?
– Недавно.
Появился Вошь, внес, придерживая подбородком, нарубленные дрова, свалил у печки, открыл дверцу. Внутри – одна зола.
Вошь щепкой прочистил решетку, выгреб золу на совок. Обстоятельно, без спешки.
Даша аккуратно сложила вязание в картонную коробку.
– Пойду спать,– сказала она.
И ушла, шурша стоптанными валенками.
Вошь достал свой страхолюдный тесак, нащепал лучин, загрузил печку.
– Снега сколько,– задумчиво проговорила Ира.
– Зима,– отозвался Ласковин.
– Зимой поститься труднее,– заметила Ира.– Холодно.
Ласковин поглядел на тонкую шейку. Бедная девочка.
В печи загудело пламя. Вошь сходил в сени, принес еще дров, сел на скамью.
– Не страшно… одним? – спросил Андрей.
– Одним? – Ира удивилась.– Мы не одни. Мы же община.
– А если чужие зайдут?
– Чужих здесь нет. Их охрана не пустит. Разве вы не знаете?
– Мы здесь только два дня,– соврал Ласковин.– Еще не обжились.
– Надзиратель часто заходит, работу приносит или хлеб. И собрания трижды в день. Сегодня мы не пошли – из-за метели. Надзиратель сказал: если холодно, можно дома сидеть. Пока теплую одежду не привезут. А вы заблудились, да? Из-за метели?
Ласковин кивнул. Что еще ему оставалось?
– Я вас раньше не видела,– сказала Ира.– Вы военные?
– Нет.
– А похожи. Как же вы дорогу отыщете, в такую вьюгу?
Ласковин пожал плечами.
– Может, мы переночуем в уголке? – предложил он.– Не потревожим.
– Это нельзя,– Ира даже удивилась.– Женщины и мужчины вместе не спят. Метель скоро кончится,– успокоила она Андрея.– Должна кончиться, а то у нас хлеба нет.
Логика железная.
– А если муж с женой? – спросил Ласковин.– Их тоже порознь селят?
– Конечно. Какая разница? Все равно грех.
Серые блестящие глаза смотрели куда-то сквозь Андрея. Тонкие пальчики городской девочки, исцарапанные, с обломанными ногтями… И евнухообразная рожа на черно-белой фотографии.
– Вы поговорите с надзирателем. Пусть он вас просветит, а то нехорошо получится,– обеспокоенно проговорила Ира.
Вошь соскользнул со стула на пол. Ласковин боковым зрением поймал движение, удивился. И еще больше удивился, когда Вошь, оказавшись у колен девушки, снял с ее ноги шерстяной чулок и поцеловал бледную, не очень чистую стопу.
– Не надо,– взмолилась Ира дрожащим голоском.– Не надо… ох!
Ласковин отвернулся. Он слышал трепещущий, как ночной мотылек, голос девушки: «Нет, нет, нельзя… грех, пожалуйста…», шуршание одежды. Вошь не произносил ни слова. Затем – надсадный скрип прогнувшейся панцирной сетки…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
