Читаем без скачивания Век-волкодав - Андрей Валентинов

Соскучились по Фартовому, граждане?

…Полонская — баба умная, тертая, даром что поэтесса. Мужу, конечно, расскажет, но на ушко, заявления писать не станет. А Саня Полонский, скорее всего, промолчит, не захочет лишних неприятностей. Значит, на крайний случай к нему и обратиться можно. Принципиальность проявит — тоже не страшно. Лишний звоночек товарищу Бокию не помешает. Если же и Бокий сдаст, не беда. Не схарчили вы Фартового год назад, а уж сейчас точно подавитесь!

Леонид мельком пожалел непутевого товарища Москвина, с чьей шкурой он почти свыкся. Погорел парень, как швед под Полтавой! А все почему? Потому что забыл золотое правило, каждому «деловому» известное. Не верь, не бойся, не проси! Москвин-бедолага взял да и поверил. И еще просить принялся. Нет, гражданин, пропуск на Тускулу не выпросить!

Пантелкин, хлопнув себя по карману, сообразил, что папиросами так и не разжился. Зажигалки, и той нет, в парижском пальто осталась. Непорядок! И вообще, пора делом заняться. Погуляли, порадовались, автограф получили, даже о поэзии, считай, побеседовали…

У Гостиного двора Леонид светиться не стал. Видели уже — и хватит. Свернул за угол, привычные места взглядом окинул. Парикмахерская с веселой вывеской «В ожидании Вас посетить Нас», дальше — часовая мастерская («Мастерам не доверяю, делаю все сам!») со сквозным проходом во двор, напротив лавка сапожных дел мастера Обувалова. А вот и асфальтовый котел, с прошлого года так и не убрали.

Пантелкин, стряхнув с кепки дождевые капли, подошел ближе, хотел было свистнуть, но передумал. Оглянулся да и врезал ботинком по железному боку.

Буммм!

Ничего, только дождь по котлу стучит-постукивает. Леонид вновь примерился.

— Эй, дядя, чего звонишь?

Чумазое в кепке выглянуло, поймало длинным языком прозрачную каплю, сверкнуло белками любопытных глаз. Бывший чекист сплюнул сквозь зубы:

— Давно тебе, шкет, разрешили вопросы задавать?

Внутри котла завозились, зашумели. Вот уже не одна чумазая рожица, а целых четырые.

— Лёнька!..

Не криком, понятно, шепотом. Леонид улыбнулся, достал бумажник.

— Общий сбор, шпана. Ты, лопоухий, дуй в Гостиный за папиросами. «Марс» бери, и смотри, не перепутай. Держи червонец!.. А вы…

Мальчишки уже стояли рядом. Рты раскрыты, в глазенках — щенячий восторг. И шепот, да такой что крика сильнее.

— Лёнька! Живой, живой!.. А мы легашам не верили, ни капельки не верили!.. Ленька! Фартовый!..

Пантёлкин сделал строгое лицо, руки в карманы сунул. Один в один как на фото из транспортной ЧК, прямо бери да тащи на Гороховую. Голоса смолкли. Только шум дождя да тихое дыхание.

…Лёнька Пантелеев!!!

— Работенка для вас есть, шкеты. Нужно фраера одного проследить. Но чтобы надежно, фраер битый, неумеху враз срисует.

Мальчишки переглянулись. Один, прочих повыше и постарше, вынул из-за уха окурок, во рту пристроил.

— Не обижай, Фартовый. Или подводили мы когда?

В Париже эстонский гражданин Лайдо Масквинн по музеям и прочим объектам культуры не хаживал, даже в Лувр не заглянул. Исключение сделал лишь для Наполеона Бонапарта. В далеком 1918-м Жора Лафар читал стихи про великого Корсиканца, про Маренго с Ватерлоо рассказывал. Как такого человека не почтить? Господин Масквинн зашел в Дом Инвалидов, к экскурсии пристроился, отыскал русскоязычную дамочку из недавних эмигрантов, дабы главное перетолковала. Послушал, у каменного саркофага постоял…

Запомнилось немного: пушки, ветхие знамена, шпага с золотой рукоятью. А еще фраза, приберегаемая императором на самый крайний случай:

— La Garde au feu!

У каждого такое бывает. Кажется, и у него, бывшего старшего оперуполномоченного ВЧК Леонида Пантёлкина, именно такой случай подоспел, крайний самый. Значит, настало время.

Гвардию — в огонь!

3

— Ольга Вячеславовна! Вам по городскому звонят. Какой-то Касимов. Соединить?

Зотова, оторвав взгляд от бумаг, затушила окурок в пепельнице, взялась за тяжелую черную трубку.

— Угу. И чай заварите, товарищ Бодрова. С мятой, а то в горле пересохло.

Хорошо быть начальником! Кабинет чуть не с площадь размером, три аппарата на столе, один другого страшнее, чернильница старой бронзы, хоть сейчас в музей, карандашей столько, что на целый класс хватит. Еще и обслуга полагается: и чай заварят, и даже кофе. А главное, бумаги принесут, чтобы резолюции ставить. Одна бумага, вторая, сотая… двухсотая. Вчера, сегодня, завтра, послезавтра, бумаги, бумаги, бумаги.

Застрелиться, что ли?

— Алло? Касимов, ты? Ты спрашиваю?

В трубке щелкнуло, зашипело.

— Товарищ Зотова?

— А ты кого ждал? — восхитилась кавалерист-девица. — Отыскался, понимаешь, след Тарасов. Фрукт ты, Касимов, овощ даже. Куда пропал? Родион Геннадьевич о тебе спрашивал, ты и к нему не заходишь.

В трубке шипение, фразу разрубило на части, разорвало на слова и слоги.

— …Фамилии… имена… не надо… помина… позвоню… встретиться…

Бывший замкомэск подула в мембрану, поморщилась. Аппарат, что ли сменить? В Общем отделе, говорят, чехословацкие поставили. Легкие, удобные и шипят редко.

— Все ясно, — прохрипела, — Враг подслушивает, утроенная бдительность. Эй, товарищ Касимов, ты еще там?

— Здесь, — четко и ясно доложила трубка. — Я, товарищ Зотова, никуда не пропадал, я в отпуск ездил. Встретимся мы с тобой там, где «фонды», время чуток позже подскажу. А кто меня еще спрашивал?

Ольга на миг задумалась.

— Обращался кто-то с неделю назад, а кто, не упомню уже. Насчет «фондов» поняла, а ты мне вот в чем помоги. Ты же знаешь, контуженная я, шарики у меня за ролики заскакивают…

Трубка попыталась возразить, но кавалерист-девица только поморщилась:

— Не спорь, не тебя же в психбольнице держали. Вспомнить никак не могу. Вроде был у нас с тобой разговор, серьезный очень. Ты еще про какую-то справедливую войну говорил. И еще про себя, что-то очень важное, только забыла. Напомни, будь другом!

Зотова хотела добавить про странную открытку с «Happy New Year!» и датой из следующего столетия, но вовремя прикусила язык. А вдруг и в самом деле подслушивают?

— Касимов, алло?

Трубка молчала. Наконец чей-то голос, чужой, но одновременно странно знакомый негромко, словно раздумывая, произнес.

— Я сказал вам, Ольга Вячеславовна: «Присоединяйтесь к нам, это будет справедливая война!» Хорошо, что вы начали вспоминать, но торопить пока не стану. Если что, вам подскажут. И еще… В письме будет моя фамилия и еще одно слово. Слово — по-французски…

— В каком письме? — поразилась Ольга, но в трубке уже гудел отбой. Кавалерист-девица осторожно положила ее на рычаг и только после этого от души чертыхнулась. Объяснил, называется! И почему голос не такой, почему на «вы»? Их там что, двое?

Насчет «слова» все-таки догадалась. «Слово» по-французски — «mot», но можно сказать и «parole».

— Чай, Ольга Вячеславовна…

На стол мягко приземлился поднос. Привычный аромат мяты, горка желтого сахара, стакан в серебряном подстаканнике с чеканными листьями.

Заведующий Техсектора ЦК РКП(б) хрипло вздохнула:

— Товарищ Бодрова! Просила я тебя это барство из драгметалла подальше убрать. Тащи кружку, и не одну, а две. Договорились же, что чай вместе пьем, если начальство не пожалует. А то не чаепитие выходит, а сплошной, я тебе скажу, Термидор.

Новую заведующую сектором «Старухой» уже не величали. Из всех новоназначенных в последние месяцы Ольга была самой молодой, и прежняя кличка быстро отпала, словно хвост у неосторожной ящерицы. Новая, увы, оказалась ничем не лучше.

Селедка!

На этот раз бывший замкомэск даже не возмутилась. Поглядела в зеркало, вздохнула горько. Она и есть, только без хвоста. Народ, он не слепой, в самый корень зрит.

Одно хорошо — прозвище сверху навязли, так сказать, в приказном порядке, сектор же кавалерист-девица формировала сама. Пришлось много ругаться, стучать в начальственные двери, даже проситься на прием к самому товарищу Каменеву. Зотова перессорилась со всем кадровым отделом, но своего все-таки добилась. Вместо румяной комсомолии, в сектор, как и когда-то в Техгруппу, набрали инвалидов войны. Которые с руками и ногами работу себе найдут, даже если месяц-другой поголодать придется. А тех, кого чуть не в клочья порвало, куда? На мыловарню по партийной путевке?

Татьяна Бодрова тоже не окончила гимназии. На фронт ушла в 1919-м, в грозном октябре, когда Деникин взял Орел. Служила в штабе ремингтонисткой, не геройствовала, в атаки не ходила. Летом 1920-го дивизию разметала по горячей таврической степи конница генерала Морозова. Штаб изрубили в кровавые клочья, ремингтонистку Бодрову наши через три дня в отбитой у беляков немецкой колонии. О том, что с ней случилась, девушка не рассказала никому. На осторожные расспросы сослуживцев и начальства отвечала просто: снаряд разорвался. Потому и лица нет, и зубы, словно у черепа, щерятся. Повязка черная от бровей до подбородка не очень помогает, все равно смотреть страшно. Про все прочее девушка не говорила, даже когда привычные ко всему врачи на медосмотре лицом зеленели. Снаряд…