Читаем без скачивания Гауляйтер и еврейка - Бернгард Келлерман

Через несколько дней, после того как в газетах появилась заметка о присвоении ему звания, стол Фабиана оказался заваленным поздравительными телеграммами и письмами. В бюро тоже с утра до вечера толпились поздравители. Даже Клотильда сочла нужным поздравить его. «В такой день голос вражды и неприязни должен смолкнуть» — так начиналось ее поздравление.

Но в то же время он получал — этого следовало ожидать — и анонимные письма: одно письмо было настолько резким, что он не решился кому-либо показать его. И под ним опять стояла подпись: «Не-известный солдат».

Поскольку в этом письме содержались серьезные оскорбления, Фабиан решил на этот раз не бросать его в корзину, а передать гестапо.

Письмо, которое Фабиан больше никому не показывал, гласило:

«В Библии говорится о непростительном грехе: это грех против святого духа. Те, кто продал душу, будут повешены на самой высокой виселице! Одумайтесь, доктор Фабиан, пока не поздно!

Не оскверняйте вашу душу, служа жалкой кучке преступников, ибо вам этот грех не простится. Одумайтесь, доктор Фабиан, пока еще есть время!»

Марион медленно поднималась по ступенькам епископского дворца. Выпал свежий снег, и когда она очутилась наверху и нерешительно обернулась, то увидела на ступеньках четко отпечатавшиеся следы своих ног. Она постояла, чтобы перевести дыхание. Теперь, когда она уже отважилась прийти сюда, отступления быть не могло, хотя мужество, которое только что наполняло ее сердце, рассеялось как дым. Она принадлежала к тем людям, которые всегда держатся смело, даже дерзко, но в решительный момент обессиливают от страха.

Из двери на верхней площадке вышел дежурный в черном мундире, с револьвером на боку; он с любопытством оглядел ее. В ту же секунду в Марион проснулась безмерная, несказанная ненависть, и мужество вернулось к ней. Она объяснила дежурному, что хочет видеть гауляйтера, и тот, еще раз окинув ее любопытным и одобрительным взглядом, распахнул перед нею дверь. Гауляйтер неоднократно заявлял, что принимает всех без исключения, но очень редко кому-нибудь удавалось переступить порог, отделявший его кабинет от комнаты адъютанта.

Марион приложила все усилия, чтобы выглядеть как можно красивее и привлекательнее. Дорогая шубка окутывала ее стройное тело, меховая шапочка была сдвинута на затылок, оставляя открытыми черные, как смоль, волосы, падавшие на большой красивый лоб. Туфли, перчатки, все мелочи, дополняющие дамский туалет, — все было безукоризненно.

Странная тишина в вестибюле и весь его вид поразили ее. Входя сюда с улицы, человек попадал точно в какой-то иной мир. Стены сверху донизу были расписаны святыми, пророками, аллегорическими фигурами, отчего все здесь дышало благолепием и святостью. Казалось, это преддверие рая. Марион с детства не была в епископском дворце.

Она медленно поднималась по белой мраморной лестнице, и сердце у нее снова сжималось от страха. Но донесшиеся сверху веселый смех и мужские голоса ободрили ее, и она решительно постучала в серую, украшенную замысловатым орнаментом дверь, которая вела в комнату адъютанта.

В это мгновение на пороге показались два офицера; они, смеясь жали на прощание руки друг другу. Один из них, человек средних лет с выражением какой-то особенной удали на лице, стал торопливо спускаться по лестнице. В дверях остался долговязый белокурый офицер. Он знаком пригласил Марион войти.

— Прошу вас, — приветливо сказал он; улыбка еще продолжала играть на его губах. Он быстро скользнул по ней взглядом, и по лицу офицера она поняла, что понравилась ему. Сегодня, если она хочет чего-нибудь достигнуть, ее главная задача — нравиться всем мужчинам, которые ей здесь встретятся. — Прошу вас, садитесь, — учтиво продолжал он, указывая на стул.

Окутанная табачным дымом комната адъютанта — она же и библиотека — была доверху заставлена книгами. Марион чувствовала на себе испытующий, хотя и дружелюбный взгляд офицера. Она назвала свое имя и стала было объяснять цель своего прихода, но офицер прервал ее.

— Фрейлейн Фале? — сказал он, улыбаясь. — А я-то ломал себе голову: где же я вас видел? Вы ведь известная теннисистка? Продолжайте, прошу вас. Вы курите? — Он пододвинул к ней коробку с сигаретами.

Марион покраснела; до сих пор все шло хорошо.

— Благодарю вас, — сказала она и сообщила, что в настоящее время она учительствует. Затем изложила свою просьбу, которая и привела ее сюда. У нее в классе тридцать мальчиков и девочек, но для занятий им предоставлена только одна небольшая комнатка, раза в два меньше этой библиотеки. Один единоверец предложил им три комнаты для школы, и она пришла сюда, чтобы получить на то разрешение господина гауляйтера.

Долговязый офицер внимательно выслушал ее и кивнул, но, по мере того как она говорила, дружелюбное выражение сбегало с его лица. Под конец он отвел от нее взгляд и потупился.

— Разрешите мне минутку подумать, — сказал он несколько более холодным тоном. — Дело ваше — не простое. Тем не менее я постараюсь быть вам полезным. — Он снова поднял глаза и взглянул на нее: — Хотя, повторяю, дело довольно щекотливое. Господин гауляйтер сегодня очень занят, и я не знаю, примет ли он вас. Вы ведь еврейка? Кажется, так вы сказали?

— Да, еврейка, — отвечала Марион и посмотрела прямо в лицо адъютанту. Ее большие черные глаза вспыхнули ярким пламенем, не понять, что значило это пламя, было невозможно. Ее глаза говорили: «Не думайте, что я стыжусь этого, и берегитесь нанести мне хоть малейшее оскорбление». Фогельсбергер хорошо ее понял.

Он стал смотреть в сторону и так тряхнул головой, что белокурые пряди его волос блеснули в воздухе. Улыбка опять появилась на его губах.

— Хорошо, хорошо! — снова начал он. — Будьте спокойны, я сделаю все, что от меня зависит, фрейлейн Фале. Через несколько минут я дам вам ответ.

Марион с благодарностью взглянула на него.

— Я вам чрезвычайно обязана! — воскликнула она.

Долговязый офицер вышел из комнаты, его шаги гулко отдавались в коридоре.

Марион была довольна; она продолжала сидеть и ждать, обводя глазами старинные, переплетенные в свиную кожу книги на полках. «Он желает мне добра, — думала она, исполненная благодарности. — Чем дольше он задержится, тем больше надежды».

Через четверть часа в коридоре снова раздались шаги долговязого офицера. Вот они приблизились, замерли, дверь распахнулась.

— Господин гауляйтер просит вас, — сказал адъютант с едва слышной ноткой удовлетворения в голосе.

Марион вспыхнула от радости и поблагодарила его улыбкой.

— Прошу! — сказал офицер. Они долго шли по коридору, пока он наконец не постучал в высокую дверь с белыми кариатидами по обе стороны. — Прошу! — повторил он с поклоном и щелкнул каблуками.

Марион вошла.

Величина и необычайный вид приемной в первое мгновение смутили ее. Это был большой зал с великолепной плафонной росписью, которая сразу очаровала Марион. На плафоне было изображено вознесение господне; сонм ангелов окружал спасителя; другие ангелы устремлялись из светлых облаков к толпе апостолов и верующих, оставшихся на земле. Итальянскому мастеру удалось создать впечатление, что потолок уходит куда-то в бесконечную высь, теряется в небесах.

Паркет из темного и светлого дерева был уложен в виде звезды. Вдоль стен стояли ряды роскошных красных кресел, возле них статуи ангелов в серой с золотом одежде, а рядом прозаические и уродливые отопительные батареи. Марион вспомнились городские толки о том, что отопление, которое провел во дворце гауляйтер, обошлось в миллион марок.

В конце этого зала там, где кончалась паркетная звезда, стоял большой письменный стол, за которым писал что-то приземистый человек с расчесанными на пробор рыжими волосами и рыжими бакенбардами. Это был гауляйтер. В школе, где преподавала Марион, дети называли его Волком. Марион узнала его, хотя видела один только раз, и то мельком. Волк продолжал писать и даже не шевельнулся, когда она вошла.

Она сидела на стуле возле двери и ждала в терпеливой позе благовоспитанной дамы. Ангел на плафоне долго, занимал ее внимание; округлив щеки и дуя в трубу, он, казалось, спускался из желтого облака прямо на нее; его полные красные щеки показались ей забавными. Каждая отдельная фигура на плафоне до такой степени захватывала ее воображение, что минутами она забывала, где она и зачем пришла сюда. «Неужели этому рыжему приземистому человеку хорошо среди всех этих ангелов и святых?» — думала она.

Между тем Румпф, по-видимому, чувствовал себя среди них превосходно. В первые дни, когда он еще только начал работать в этом зале, ему пришла на ум шутка, которую он повторял всем и каждому:

— Ангелы и святые уже перестали смущать меня; надеюсь, они тоже привыкли ко мне, хотя, конечно, им это нелегко далось.