Зато понятно, почему тела появлялись так редко. Операции — дело небыстрое, никто не возьмется сразу переделывать все лицо. Скорее уж имел место ряд последовательных изменений. И клиники могут быть разные, чтобы девушку не запомнили.
…девушек.
…светлячки часто меняют внешность. И в Нью-Арк они слетаются со всего Нового Света. А значит, вряд ли кто-то ищет…
…но в клинике должны остаться документы.
Кто-то ведь оплатил операцию. Операции. А если Вилли утверждает, что сделаны они на уровне, то так оно и есть. Хороший же целитель берет немало, Мэйнфорду ли не знать. Сколько в последний раз пришлось заплатить за матушкины брови?
…итак, схема, если разобраться, проста.
Он состоятелен.
И светлячки это чуют.
Знакомство. Роман. Скорее всего тайный… да, никто из знакомых девушек, тех девушек, которых удалось опознать, не упоминал о поклонниках. Значит, и вправду тайный.
Светлячки болтливы, но… не тогда, когда речь заходит о действительно важных для них вещах. Скажем, о карьере.
Кто он?
Человек с деньгами.
С возможностями обустроить чью-то жизнь. Они это чувствуют сразу. И соглашаются… на все соглашаются… а он, сделав из них копию той актриски, убивает.
Безумие?
Не более чем все остальное. И это безумие, в отличие от собственного Мэйнфорда, он может проверить. Чем и займется.
— Ты, — он с некоторым сожалением выпустил Тельму. — Вызову машину. Отправляйся домой. Отдыхай. Завтра… не опаздывай.
— Я не опоздала, — она выдержала взгляд и подбородок вздернула. — Я в Архиве была.
— Все равно не опаздывай.
Начальник он или так?
…и почему про операции не понял не только он? Джаннер с его хваленым чутьем, с привычкой искать малейшую оплошность в работе полиции, почему он это пропустил?
Из управления Мэйнфорд выбрался после десяти.
Было темно и пусто. Дождь в кои-то веки прекратился, но воздух был пропитан сыростью. Восточный ветер растянул над городом покрывало сероводородных облаков, и вонь их перебивала прочие запахи. Завтра по радио вновь объявят о внеочередном выбросе и о том, что последствия его ликвидированы.
Предприняты меры.
Установлены фильтры.
И наверное, где-то они и вправду предприняты и установлены, где-то в первом кольце, а может и вовсе на Острове с его идеально чистым воздухом. Но местный воздух, если и освободиться от сероводорода, то лишь затем, дабы пропитаться запахами бензина, угольной пыли и плесени.
Порой Мэйнфорду казалось, что город этот гнил заживо.
Он поднял воротник плаща, поежился — все же похолодало изрядно — и бодро зашагал по лужам. До стоянки было недалеко, и ныне прогулка эта радовала Мэйнфорда. Впрочем, радость его длилась ровным счетом до того момента, когда он увидел собственный «Плимут-верж», в тусклом свете единственного фонаря казавшийся черным, и женщину, усевшуюся перед ним.
Она устроилась на асфальте, и ее, казалось, вовсе не заботило, что асфальт этот мокр и грязен, что ныне холодно, а будет еще холодней. Она сидела, скрестив обнаженные ноги, и смуглая кожа ее блестела, словно покрытая лаком. Пожалуй, этот блеск — кожи и металла — роднил ее с автомобилем.
— Чем могу помочь? — вежливо поинтересовался Мэйнфорд, отчаянно надеясь, что Вестница явилась не по его душу.
Но нет.
Не повезло.
Вестница задрала голову, и влажные косы рассыпались по голым ее плечам. Рука, унизанная браслетами, коснулась шеи.
— Великая Провидица послала меня за тобой, — ее губы оставались неподвижны, а голос доносился со всех сторон. И Мэйнфорд поморщился: вот как-то никогда ему не были по душе подобные ярмарочные фокусы.
— Передай Великой Провидице, что я всенепременно загляну к ней на чай. Скажем, в ближайшую субботу…
— Великая Провидица, — Вестница поднялась на ноги одним текучим движением. Она сама была водой. Отчасти. — Сказала, что ты будешь упрямиться. Но если вдруг тебе захочется узнать, зачем нужны свирели, то ты придешь… ты сможешь задать и другие вопросы. Если, конечно, не побоишься.
Мэйнфорд тряхнул головой: он не мальчишка, которого надо брать на «слабо».
— И да… ее цена будет тебе по силам.
Ему даже показалось, что по губам Вестницы скользнула улыбка, но лишь на мгновенье.
Послушать?
Подчиниться?
Личное приглашение — большая редкость. И многие желали бы оказаться на месте Мэйнфорда.
Отказаться?
Или все-таки рискнуть? В конце концов, что он теряет, кроме пары часов жизни?
— Хорошо… когда и куда ехать?
— Сейчас. Грин-роуд. Дом двадцать три. Вас будут ждать.
Она взмахнула руками, и браслеты на них зазвенели, и звук этот резкий заставил отшатнуться. Мигнул фонарь, почти погас, а когда все же свечение выровнялось, то оказалось, что Вестница ушла.
— Вот же… баба… — пробормотал Мэйнфорд, стряхивая с макушки ледяные капли, надо полагать, прощальный подарок.
До Грин-роуд он добрался быстро. Дороги по вечернему времени были приятно пусты, а узкие каналы мостов, соединявших Остров с остальным Нью-Арком, еще открыты. Урчал мотор. Свет фар разрезал темноту, и скатывался с глянцевой поверхности дороги, ложился бликами на черную воду залива. Остров завораживал. Сколько бы Мэйнфорд ни бывал здесь, а все равно не мог отрешиться от ощущения, что попадает не просто в другой округ — в другой мир.
Корона небоскребов в пылающем убранстве света.
Витрины.
Мостовые. И крохотные магазинчики, которые закрывались рано, ибо таков был изначальный порядок, но все одно их окна светились мягким желтым светом, будто приглашая заглянуть.
Статуи и парки.
Мягкая прохлада фонтанов.
И тишина, удивительная тишина, которую Мэйнфорд посмел нарушить. Редкие патрули оборачивались вслед его «Плимуту», слишком старому, невзрачному и грязному, а потому недостойному местных улиц.
Мэйнфорд свернул на тисовую аллею.
Она и вправду была зелена, даже ночью, поскольку на Острове не было принято экономить на освещении. И возле каждого растреклятого дерева, аккуратного, словно постовой у Сенаторского дома, стоял собственный фонарный столб с целым выводком огневых шаров.
Машину Мэйнфорд бросил у подъезда.
Поднялся по ступеням.
Коснулся дверного молотка, выполненного в виде бронзового человека, и дверь открылась.
— Вас ждут, — эта Вестница как две капли воды походила на ту, что передала послание, а может, и была тою самой. — Поднимайтесь.
И свечу протянула. Восковую.
Слабый огонек ее был слишком слаб, чтобы осветить весь холл. А холл, судя по эху, рожденному шагами, был слишком велик, чтобы со свечами возиться. И Мэйнфорд не мог отделаться от ощущения, что это — часть одного большого представления, разыгранного специально для него.
Он дошел до лестницы, мраморной и витой, естественно, выглядевшей впотьмах бесконечною.
— Тьфу ты… — на языке вертелись слова покрепче, но Мэйнфорд сдержался.
Раз уж явился в чужой дом, то вести себя следовало прилично. Это было не столько правилом, сколько проявлением здравого смысла.
А Провидица… коли ей охота играть в подобные игры, то Мэйнфорд потерпит.
Как-нибудь.
Хотя терпеть оказалось непросто.
Он поднимался, ступенька за ступенькой, сдерживая раздражение, которое постепенно нарастало. Белый мрамор. Полированное дерево перил. Шорохи, которые раздавались сзади, будто кто-то крался за Мэйнфордом. Возможно, в человеке более чувствительном и шорохи, и сквозняки, что касались изредка кожи этаким ледяным дыханием самой Бездны, пробудили бы многие страхи, но Мэйнфорд давно не относил себя к чувствительным людям. И достигнув вершины лестницы — она вовсе не бесконечною оказалась, всего-то три витка — он огляделся, втянул пряный воздух и сказал:
— Выходи. Хватит уже в игры играть.
Он не столько увидел ее, сколько почуял тяжелый мускусный аромат ее тела. И темнота отозвалась, породив еще один огонек.
Две свечи? Как мило.
