Читаем без скачивания Шестая книга судьбы - Олег Курылев

В тот день они изучали работу Штуккарта и Глобке «Гражданские права и естественное неравенство людей». Эрна вспомнила три роскошные книги, стоявшие в кабинете отца на одном из почетных мест. Это была «Французская революция» Томаса Карлейля. Она много раз листала это богато иллюстрированное издание, рассматривая многочисленные гравюры и рисунки. Часто еще маленькой девочкой она забиралась на колени к отцу, и он рассказывал ей о народном гневе, о революционном терроре, об ужасной гильотине, о восстании женщин и об учреждении Генеральных Штатов, о жирондистах и о вандемьере. С многочисленных портретов на нее смотрели люди в старинных камзолах, кружевах и париках, и она с замиранием сердца представляла себе окровавленные головы этих царедворцев и революционеров, поднятые рукой палача, чтобы показать их жаждущему крови народу. А на одном из рисунков был изображен республиканский плакат со словами «LIBERTE EGALITE, FRATERNITE».[22] Именно с этих трех магических слов начиналась новая эпоха, в которой слова «народ», «гражданин» и «равенство» наполнялись цивилизованным смыслом и значением.

— …народ — не аморфная масса, а рейх — не застывшая мертвая сущность. Рейх как политико-народная организация людей предназначен быть проводником их прав и обязанностей… В нем задействована доктрина национал-социализма о естественном неравенстве людей и несопоставимости их характеров. Такая несхожесть рас, народов и человеческих существ и вызвала необходимость дифференциации прав и обязанностей личности…

Эрна вспомнила о «Гражданском кодексе Наполеона», за который французы, по словам ее отца, должны были бы поставить императору вторую Вандомскую колонну. Почитаемый в рейхе Бетховен посвятил ему за это свою 3-ю симфонию. Так что же получается, провозглашенное в его кодексе природное равенство всех людей — ошибка?

— …Таким образом, была произведена дифференциация между государственными субъектами и гражданами рейха… Только наши расовые товарищи могут стать гражданами рейха. Лица чужой нам крови — в особенности евреи — автоматически теряют это право…

Конечно же, все эти вопросы возникали в ее голове не впервые. Последние четыре или пять лет в школе им только и твердили, что о расе и рейхе. Был ли то урок литературы или математики, истории или музыки. Ну ладно, размышляла Эрна, с евреями понятно (вернее, не то чтобы совсем понятно, но для простоты будем так считать), но неужели и все остальные нации есть тупиковые ветви развития человечества, как утверждают всякие Розенберги и теоретики немецкой евгеники? Взять, к примеру, тех же французов, создавших великое европейское государство. Как можно называть унтерменшами людей, построивших Париж и ставших законодателями моды в архитектуре? Не мы ли переняли у них готику и барокко? Правда, теперь считается, что Францию основали потомки северных франков, готов и германцев, Рим — кельты, Индию — древние арийцы, а Россию — норманны, что потом все эти нордические народы были вытеснены бездуховными бездарями, и только Германия еще сберегла в своих жилах незамутненную кровь предков и теперь станет центром возрождения человечества.

— …Государственное гражданство, в отличие от имперского, не связано с товариществами по крови или по этнической принадлежности. Поэтому даже представители чужеродных рас могут становиться гражданами Германии. Однако с момента принятия в Нюрнберге закона от 15 марта 1935 года ходатайства о натурализации уже не принимаются…

Эрна посмотрела в окно. Скоро первое декабря. Она ждала очередное письмо от Клауса и сейчас решила заранее обдумать свой ответ.

— Твой оберфенрих, Эрна, был прав, когда предсказывал нам грядущие разочарования, — сказал как-то профессор, со вздохом складывая прочитанную газету.

— Он уже лейтенант, папа.

— Да… да, конечно.

Приближалось Рождество. Уже десять дней Германия находилась в состоянии войны с Соединенными Штатами. Седьмого декабря Япония атаковала Перл-Харбор, а одиннадцатого Гитлер выступил в Рейхстаге с речью, сразу после которой Риббентроп зачитал американскому послу ноту об объявлении войны. Но главное беспокойство профессора Вангера заключалось не в этом. Репортажи Курта Дитмара о событиях на Восточном фронте вдруг стали какими-то скучными. Не по форме — он говорил все тем же бравурным голосом, — а по содержанию Немцы вдруг с удивлением узнали, что их почти уже вошедшая в Москву победоносная армия находится черт-те где. Она отброшена и продолжает отступать. Со времен Нарвика, о котором, впрочем, мало кто и знал в свое время, такого еще не было, хотя по масштабам эти два эпизода никак не могли стоять рядом. Тогда отступили на несколько километров в горы около четырех тысяч егерей и моряков, теперь откатывалась на десятки, а то и сотни километров целая группа армий. И именно в этот момент они сами добавляют к двум мощнейшим, индустриально развитым противникам третьего, еще более сильного. Того, кто уже однажды переломил ход мировой войны.

Авл Элианий стоял в тени раскидистого платана возле ворот своей усадьбы. Он вышел из дома, услыхав звуки труб, и не ошибся в своих предположениях. Слева, со стороны храма Юноны, в их улицу заворачивало большое шествие. Сомнений не было — Люций Корнелий Сулла по прозвищу Счастливый вышел на очередную прогулку по покоренному им городу.

Элианий осмотрелся вокруг. Одна из лучших улиц Виминала была пустынной. Большинство ее роскошных вилл, окруженных садами с фонтанами и статуями, пустовало. Их прежние хозяева были убиты или бежали. Новые владельцы, обремененные свалившимися на них дарами диктатора, всеми этими домами и дворцами проскриптов, еще не жили здесь, поселив лишь сторожей. Некоторые дома успели разграбить, некоторые даже сжечь. Совсем немногие оставались заселенными прежними владельцами.

Процессия приближалась. Впереди, окруженный белыми тогами, шел Сулла. По обыкновению, он был облачен в военный костюм. Сверкающий шлем, украшенный пышными черными перьями, нагрудный доспех — торакс — из формованной белой кожи, инкрустированный золотыми орлами, венками и изображением головы богини войны Беллоны. На плечи его был накинут красный с пурпурным отливом плащ, расшитый золотыми пальмами и своей длиной более походивший на царскую мантию. Золотую застежку плаща украшала большая розовая шпинель. Левой рукой Сулла прижимал к животу плетеную корзинку с фруктами и время от времени выплевывал косточки себе под ноги.

Его яркий наряд подчеркивался простотой одеяний окружающей свиты. Слева и справа процессии шли колонны ликторов в красных туниках — по двенадцать с каждой стороны. Их ликты на левом плече посверкивали топориками. Никогда ранее этот символ карающей власти не носили по римским улицам: воля народа когда-то была здесь высшим законом.

Позади свиты на некотором удалении шли шесть музыкантов в звериных шкурах. Каждый нес на плече большого диаметра тонкий рог из позолоченной меди. За ними следовали рабы, несшие несколько пустых паланкинов на случай, если консулу и старшим сановникам надоест идти пешком. Далее в поводу с той же целью вели несколько скакунов в богатой упряжи. Потом шли какие-то люди, потом пешие солдаты, потом верховые…

Иногда трубачи подавали протяжный сигнал. Этот звук и двадцать четыре рослых ликтора, набранных наверняка из корнелиев, должны были известить каждого, что идет император, избранный легионами, консул и уже пожизненный диктатор, назначенный сенатом, спаситель отечества, провозглашенный своими сторонниками из партии оптиматов, и, наконец, Сулла Счастливый — хозяин Рима.

Иногда он останавливался и заговаривал с кем-нибудь из жителей, в страхе ожидавших императора у своих домов. Мимо других проходил, не удостоив даже поворотом головы. Никого на этот раз не убивали, но Элианий видел, что семенящий позади Суллы Хризогон иногда что-то записывает на восковой табличке. А поскольку проскрипционные доски, хотя и не такого, как в первые месяцы, размера, все еще продолжали выставлять на Форуме, он понимал, чем может обернуться пометка, сделанная Хризогоном.

Процессия неумолимо приближалась. Элианий узнал в одном из ближнего окружения Марка Красса. Потом разглядел еще несколько знакомых лиц.

Пройдет мимо или…

— А тебя я знаю, патриций, — произнес Сулла, поравнявшись с Элианием. — Ты всегда сидишь напротив меня в комициях, понурив голову. Ты вечно чем-то недоволен. Ты о чем-то скорбишь?

— Это Авл Элианий, император, — сказал вполголоса оказавшийся тут же Катилина, — сын Гнея Децимуса Элиания, военного префекта в одном из легионов Гая Мария.

— Твой отец был популяром? — спросил Сулла.

— Он был солдатом, консул, и воевал в армии Мария, так же как и ты в свое время.

Элиания пронзил сладостный озноб: он ответил так самому Сулле.