Читаем без скачивания Темные кадры - Пьер Леметр

Со стороны «Эксиаль» тоже не преминули высказаться.

Прежде всего его светлость Поль Кузен himself[21]. Проявленное им мужество, разумеется, позволило ему снова завоевать доверие его работодателей. Возвращен в лоно. Именно то, о чем я сам мечтал. Я так и вижу его в Сарквиле: руководит увольнениями, которые затронут больше трехсот семей; он будет бесподобен.

Он так же гениален перед камерами, как и передо мной в финале захвата заложников: несгибаем, непримирим. Чистая вертикаль. Концентрат первых кальвинистов и пуритан Нового Света в одном флаконе. Поль Кузен – это капиталистическая версия Торквемады. По сравнению с ним статуя Командора – просто Микки-Маус. Не из тех, кто дает слабину. Я его узнаю́ на экране. Как в тот момент, когда он встал лицом к лицу со мной: прямиком к сути дела. Он само совершенство. «Недопустимо, чтобы предприятие становилось местом преступных действий». Он даже набросал картину: если все безработные начнут брать в заложники своих потенциальных работодателей… Представьте себе. Дрожь берет. Идея, которую он желает донести, яснее ясного: руководящие работники глубоко осознают лежащую на них ответственность, и всякий раз, когда какой-нибудь правонарушитель соберется сорвать зло на своем предприятии, он рискует встретить на своем пути очередного Поля Кузена. Действительно устрашающая перспектива.

В качестве американской кинозвезды выступает президент и генеральный директор Александр Дорфман. Он жертва. Сдержан, глубоко удручен столь ужасным происшествием. Грандиозен. Александр Дорфман, как должно быть известно каждому, – это президент, который очень испугался за своих сотрудников, он воплощение человечности. Он вел себя стоически, что вполне естественно, учитывая возложенную на него ответственность, он отдал бы жизнь за своих работников, это совершенно очевидно, он не колебался бы ни секунды. В отношении меня он беспощаден в высказываниях. Я угрожал его руководящим работникам, а таких вещей он не прощает. Подтекст понятен: боссы не позволят, чтобы им досаждали всякие безработные, даже вооруженные. Многообещающий посыл для грядущего судебного процесса.

Когда он выступает перед камерой, у меня такое впечатление, что он смотрит на меня лично. Потому что за его словами стоит послание, адресованное именно мне: «Деламбр, вы крупно просчитались, приняв меня за идиота, и я, безусловно, не стану дожидаться окончания вашего тридцатилетнего срока, чтобы оторвать вам яйца!» Многообещающее начало моей тюремной жизни.

Слушая его речь, я не сомневаюсь, что вскоре он даст о себе знать. Но на данный момент я гоню от себя эту мысль, потому что в день, когда нечто подобное случится, я представления не имею, как мне удастся вывернуться.

Потом репортаж переключается на меня, на мою жизнь, показывают снятые под разными углами окна нашей квартиры, входную дверь. Наш почтовый ящик. Это глупо, но видеть нашу фамилию, написанную на маленькой пожелтевшей этикетке, которую мы прикрепили, едва перебравшись в этот дом, мне было чудовищно тяжело. Я представил себе Николь, которая, не смея выйти из квартиры, разговаривает по телефону с дочерьми, вся в слезах.

Это разрывает мне сердце.

Просто невероятно, как далеко мы друг от друга.

Люси объяснила матери, что та должна делать или говорить, если журналисты пристанут к ней по телефону, на станции метро, в супермаркете, на тротуаре, на лестничной площадке, в коридоре ее архивного центра, в лифте. В туалете ресторанчика. По ее словам, если не отвечать ни на какие вопросы, газетчики скоро о нас забудут и вернутся только на процесс, который состоится не раньше чем года через полтора. Я воспринял сообщение об этом сроке с мужеством. Разумеется, я произвел подсчеты. Исходя из самого мягкого приговора, я вычел все сокращения срока, на какие только мог рассчитывать, и еще период предварительного заключения. В результате срок все равно получился неимоверно долгим. Никогда еще мой возраст не представлялся мне столь угрожающим.

Вдруг, благодаря телевидению, в своем следственном изоляторе я удостоился пятнадцати минут славы; о моем деле говорили, обсуждали, каждый высказывал свое мнение, у меня выспрашивали подробности. Здесь все думают, что всё знают, одни считают, что я смогу сослаться на смягчающие обстоятельства, и это сильно веселит других, уверенных, что я послужу примером, призванным удержать тех безработных, которым могла бы прийти в голову такая же дикая мысль, как мне. В сущности, каждый судит о моем деле, исходя из собственного опыта, в зависимости от своих надежд и страхов, своего пессимизма или веры. И каждый называет это трезвым подходом.

Следственный изолятор вполне оправдывает свое название. Не считая купли-продажи всех видов, жизнь здесь останавливается, ну или почти. Единственное, что все время меняется, – это личный состав. Нас должно быть четыреста заключенных, а на самом деле семьсот. Если придерживаться точных цифр, получается что-то около трех и восьми десятых арестанта на камеру. Это просто чудо, если вас не запихнут вчетвером в камеру, предназначенную для двоих. Первое время было тяжело: за восемь недель я одиннадцать раз сменил либо камеру, либо соседей. Трудно себе представить, что население столь оседлое могло быть столь нестабильным. Я всяких повидал в своей камере: жестоких буянов, психов, депрессушников, фаталистов, налетчиков, наркоманов, самоубийц, наркоманов-самоубийц… Словно тюрьма прокручивала передо мной рекламный ролик.

Здесь царит дух предпринимательства. Всё покупается, продается, выменивается, выманивается и оценивается. Тюрьма – это постоянно действующая биржа первичных ценностей. Мой свиной пятачок стал для меня хорошим уроком: после него я больше ничего не держу при себе и свел свой гардероб к двум исключительно отвратным костюмам, которые ношу попеременно – неделю один, неделю другой. Я минимизировал свои запросы.

Советчиком у меня Шарль.

Не считая девочек, я имею в виду Николь и Люси, он был первым, кто со мной связался. Шарль получает мои письма через три дня после отправки, а вот когда он мне пишет, требуется больше пятнадцати дней, чтобы я получил свою корреспонденцию, потому что она проходит сначала через кабинет судьи, который ее фильтрует и пропускает, когда у него находится время. Я так и вижу моего Шарля в его машине, с блокнотом, пристроенным на руле. Без труда воображаю, как он пыхтит от усилий. Наверняка то еще зрелище. В своем первом письме он написал: «Если ответишь только ты не обязан скажи там еще Мориссе знаешь Жорж Мориссе хороший мужик я знаю его по тем временам когда я был на твоем месте».

Читать творения Шарля – это как вести с ним разговор. Он не пользуется знаками препинания, и так километр за километром, как ведет его мысль.

Чуть ниже: «Я приду повидаться с тобой совсем скоро не то чтобы я не мог когда хочешь всегда можешь но мне это напомнит тяжелые моменты лучше бы не надо но раз я хочу тебя видеть то все равно приду». Преимущество его прозы в том, что ты следишь за ходом его размышлений.

Жорж Мориссе, о котором он говорит, – это один из надзирателей с самой лучшей репутацией. Он прошел все ступеньки тюремной карьеры одну за другой. Я рассказал Шарлю, что теперь он старший прапорщик, и Шарль написал мне: «Что Мориссе старший прапорщик меня это не удивляет потому что он трудяга он хочет добиться и добьется вот увидишь он на этом не остановится не удивлюсь если он пройдет конкурс на лейтенанта вот увидишь».

Дальше идут еще несколько восторженных строк. Шарль просто в экстазе от стабильного карьерного роста старшего прапорщика Мориссе. Надо было попасть в тюрьму, чтобы узнать, что мой лучший, мой единственный приятель уже дважды там побывал. И именно здесь в первый раз находился под стражей. Разумеется, я не спрашивал у Шарля, что он такого натворил. Хотя желания спросить было хоть отбавляй.

А еще в своих посланиях Шарль писал: «Я знаю немного те места и мог бы наверно помочь тебе понять как там все устроено потому что поначалу ты само собой растерян и бывает что получаешь по морде сразу по прибытии а когда ты в курсе что и как иногда можно избежать самых неприятных проблем».

Предложение пришлось как нельзя кстати, потому что мне только что наложили еще два шва на левую надбровную дугу – следствие небольшого расхождения во взглядах сексуального характера в душевой комнате с несколько примитивным бодибилдером, которого мой возраст не обескуражил. Шарль стал моим ментором, и я в точности следовал его советам, должен прямо об этом сказать.

Совет по поводу одежды исходил от него, и еще масса других мелких уловок, которые позволяли сохранить бóльшую часть своей порции еды, не сунуться по недосмотру в «запретные зоны» различных кланов, чья протяженность и конфигурация изменялись по негласным, но строгим и довольно мистическим правилам, не давать спереть у тебя то, что ты только что купил, или не оказаться слишком быстро изгнанным со своей койки кем-то из вновь прибывших.