Треск перестрелки достиг ушей дона Росендо в тот момент, когда он укладывал гусиное перо в круглый лакированный пенальчик, сделанный из бамбукового ствола. Слух дона Росендо с некоторых пор сделался привычным к такого рода звукам, и потому молодой человек не раздумывая захлопнул пенальчик и, бросив его поверх раскрытого журнала, поспешил в конюшню, где слуга уже затягивал седельную подпругу под лоснящимся брюхом, гнедого жеребца. Впрочем, к тому времени, когда дон Росендо выехал за ворота, надобность в особой спешке как будто отпала: стрельба затихла, а сменившие ее причитания и заунывные вопли лишь подтверждали то, что кого-то из ее участников уже перестали волновать земные радости и печали.
При приближении дона Росендо толпа молча расступилась, представив на его обозрение тело Чоя Мескалито, прикрытое дырявым пончо. Старик все еще сжимал револьвер в откинутой руке, но лицо его уже окостенело, обратившись в подобие морщинистой маски из темного горного воска.
— Кто это сделал? — спросил дон Росендо, бросая повод и спрыгивая на землю.
Но никто не ответил; все лишь пожимали плечами или молча отводили глаза от его вопрошающего взгляда.
— Они так спешили, что забыли представиться, сеньор, — мрачно пробормотал за его спиной голос подоспевшего Тилькуате.
— Они только сказали на прощанье, что так будет с каждым, кто возомнит себя важным сеньором, владельцем земли, — добавил кто-то из толпы.
— А это чья шляпа? — спросил дон Росендо, указывая на широкополое черное сомбреро с высокой тульей, обвязанной лентой из сброшенной змеиной кожи.
— Это они оставили на память, — ответил тот же голос. — К тому же она больше не понадобится той голове, что спасалась от жары под ее широкими полями!
— А вы не сказали, что так будет с каждым, кто осмелится встать на пути новых землевладельцев вроде Чоя Мескалито?
— Мы не успели, дон Росендо, — отозвался из толпы чей-то насмешливый голос. — Сеньоры так спешили, что едва успели перекинуть через седло своего покойника и смыться отсюда до вашего появления!
— И куда же они, по-вашему, могли направиться? — Дон Росендо вновь вскочил в седло и привстал на стременах.
— Куда угодно, сеньор, — пожал плечами Тилькуате. — Пустыня, горы, лес могут укрыть не одну дюжину таких молодцов…
— Дюжина, говоришь? — перебил дон Росендо, вглядываясь в изрытый копытами песок на обочине дороги.
— Да, сеньор, — вздохнул Тилькуате. — Правда, сейчас на одного стало меньше, но я не думаю, что это их отрезвит, напротив, теперь они начнут стрелять сразу, не дожидаясь, пока кто-нибудь из наших выхватит из-за пояса нож или револьвер.
— А, значит, для полного понимания одного покойника им мало! — воскликнул дон Росендо. — Что ж, это дело можно поправить!
И он развернул морду лошади в сторону конских следов, густой вереницей уходящих в направлении плоскогорья.
— Сеньор, это безрассудство! — воскликнул Тилькуате, спрыгивая на обочину и хватая повод уздечки твердой рукой.
— Да-да, Тилькуате прав! Они скроются в каменном лабиринте, прежде чем вы достигнете подножия гор! — вразнобой загалдела толпа, окружая всадника.
Дон Росендо хотел было возмутиться и, пришпорив коня, прорваться сквозь плотное кольцо плеч и голов, прикрытых выцветшими полями пыльных сомбреро, но едва он взмахнул плетью, как множество рук бесстрашно вцепилось в стремена, в лошадиный хвост и даже в колючие серебряные звездочки на окончаниях шпор. В какой-то миг дону Росендо даже почудилось, что если бы какая-нибудь небесная сила оторвала всадника от земли, вся толпа повисла бы на нем огромной гроздью из человеческих тел.
— Руки! Уберите руки! — закричал он, щелкая поверх голов сыромятным концом тяжелой плетки.
— Остановитесь, сеньор! — твердым голосом повторил Тилькуате, по-прежнему удерживая в кулаке лошадиный повод. — Ведь если вас убьют, эти люди никогда не вернут себе земли своих предков!
— Что ж, наверное, ты прав, старик! — сокрушенно пробормотал дон Росендо, обращая взгляд на запрокинутые к нему лица. — Вы все правы! Но я не отступлюсь от этих негодяев, а если мы возьмемся за дело сообща, их не спасут ни густые леса, ни каменные лабиринты!.. Верно я говорю?..
— Верно!.. Верно!.. Да здравствует сеньор Росендо!.. — разноголосым хором грянуло в ответ множество голосов.
«Что ж, по крайней мере, Чой умер свободным человеком, — подумал дон Росендо, поворачивая коня в сторону ранчо, — точнее, он знал, за что умирает, и сам сделал свой выбор».
Глава 5
Все это вспомнилось дону Росендо, пока он просматривал последнюю полосу газеты, где мелким шрифтом печатались объявления о продаже лошадей, хлопка, табака и прочего товара, который по тем или иным причинам не удалось сбыть во время припортовой ярмарки. Крайний правый столбец занимали разного рода поздравления, окруженные изящными рамочками с голубками или розами по всем четырем углам, чуть ниже чернели жирные квадраты некрологов, заключавшие в себе лишь имя покойника и список друзей и родственников, безутешно скорбящих о его, как правило, безвременной кончине.
За этим занятием и застала брата Касильда, оставившая туфельки перед входом и осторожно толкнувшая дверь краем круглого подноса, сделанного из распиленного поперек пальмового ствола.
— Ты вот это видела? — усмехнулся дон Росендо, сбрасывая ноги с постели и разворачивая перед сестрой газетный лист с фотографией черного всадника.
— И это, и не только это, — сказала Касильда, опуская поднос на ночной столик.
— Но как тебе это нравится! — воскликнул дон Росендо. — Этот смельчак Зорро трижды спасает нам жизнь, а какой-то жалкий борзописец ехидничает, что он, видите ли, отрубил голову уже убитому быку!.. Вот, читай!.. — И дон Росендо возмущенно ткнул пальцем в строку, где разреженным курсивом была набрана предельно оскорбительная на его взгляд фраза.
— «Блестящий тореро или грубый мясник — вот в чем вопрос?» — прочла Касильда, насмешливо кривя губы.
— Не вижу ничего смешного! — буркнул дон Росендо, швыряя газету на пол. — Это оскорбление, и наглый писака еще поплатится за него!
— Но эти слова произнес сеньор Манеко Уриарте, — мягко возразила Касильда, поднимая газету и подчеркивая ногтем возмутительную строчку.
— И что из того! — воскликнул дон Росендо, всплеснув руками и едва не выбив из рук сестры чашку с горячим бульоном. — А если я скажу, что сеньор Манеко хам и старый развратник, пытающийся соблазнить собственную свояченицу, это тоже напечатают?
— Нет, это не напечатают, — сказала Касильда.
— Но почему? — возмутился дон Росендо. — Ведь это же чистейшая правда!
