Альбер уже не раз слыхал об этом страшном насекомом, и слова проводника заставили его вздрогнуть. Кавалькада действительно вся была окутана густым роем назойливых мух, с жужжанием впивавшихся в лошадей.
Бежать из этих проклятых мест!.. Да, но это значит оставить тот единственный путь, по которому должен был проследовать Александр! Оставаться? Но это значило потерять лошадей. А ведь только лошади могли состязаться в быстроте с пирогами чернокожих!..
И наконец, все равно поздно: минуты не прошло, и каждая лошадь была искусана этими проклятыми насекомыми более чем в ста местах, а каждый укус смертелен.
Что делать? Как быть, когда обрушивается новый удар судьбы? Пройдет двое или трое суток, быть может, каких-нибудь двенадцать часов, и несчастные животные падут, а помочь им невозможно.
Из всех бесчисленных насекомых, живущих в Южной Африке, между английскими владениями в Капе и экватором, самым опасным несомненно является цеце. До такой степени, что даже туземцы либо уходят из тех мест, либо отказываются от занятия скотоводством.
Человеку нечего бояться яда, который цеце выделяет. Ее укус отличается тем, что он безвреден для человека и диких зверей. Но собака, лошадь, бык — эти первейшие помощники путешественника и колониста — погибают сразу. И чем здоровее животное, тем быстрее наступает роковая развязка.
Цеце жала не имеет. Неуловимое количество яда, который она выделяет, содержится в железе, находящейся у основания ее хоботка. Когда ей нужна пища, она с быстротой стрелы летит на замеченное ею животное, вонзает, как это делает комар, хоботок в его мышцы и скоро улетает, разбухшая от крови. На месте укуса остается еле заметная краснота и легкий зуд.
Как я уже сказал, человек, дикие звери и — странная вещь! — теленок в период кормления молоком матери абсолютно нечувствительны к укусу цеце.
Что касается быка, то, если он истощен от переутомления и недоедания, признаки отравления проявляются лишь спустя несколько дней. Начинается обильное выделение слизи из глаз и ноздрей, и под нижней челюстью образуется опухоль. Бык быстро худеет, можно сказать — тает на глазах: мускулы увядают, начинается понос, животное перестает есть, становится похожим на скелет и погибает. А если бык в теле, то признаки отравления появляются с почти молниеносной быстротой.
Спустя каких-нибудь несколько часов после укуса у животного начинается головокружение, как если бы головной мозг пострадал у него в первую очередь. Бык начинает кружиться на одном месте, жалобно мычит, слепнет и погибает спустя двенадцать — пятнадцать часов.
Вскрытие показывает полный распад всех тканей и органов. Мышцы становятся вялыми; жир жидким, как растительное масло, сердце дряблое, как пустой пузырь, печень бледно-желтая и расползается в руках. Короче, кто своими глазами не видел, какие разрушения производит этот еле заметный укус, тот никогда не составит себе о них никакого представления.
Собака и лошадь обнаруживают те же признаки, и распад организма протекает у них в такой же форме. Из всех домашних животных одна только коза пользуется той же привилегией, что и человек и дикие звери. Этим и объясняется, что коза — единственное домашнее животное, встречающееся у многих племен, живущих на берегах Замбези, где цеце является подлинным бичом всех других пород.
До сих пор не найдено средств против этого страшного яда, а ученые не могут установить, чем объясняется иммунитет диких зверей, хотя бы даже имеющих много общего с некоторыми домашними животными, которые чувствительны к яду цеце. Как, казалось бы, ничтожна разница между домашним быком и лесным буйволом, между зеброй и лошадью, и наконец, между бараном и козой! Больше того: теленок-сосунок не боится яда цеце, только пока кормится молоком матери, равно как и щенок, сосущий молоко матери. Никакая привычка к климату и никакая прививка не спасают. Если животное, перенесшее легкий укус, и не погибнет, что случается крайне редко, то иммунитета оно еще не приобрело: оно погибнет, если будет укушено в другой раз. И наконец, домашние животные, здесь родившиеся и живущие здесь же из поколения в поколение на свободе, в почти диких условиях, не менее подвержены действию яда цеце, чем животные, привезенные из таких мест, где это насекомое не водится.
Альбер понимал, что лошади должны неминуемо погибнуть, и очень скоро, потому что они находились в хорошем состоянии. Поэтому он решил, что надо использовать их, пока они живы, и пустить во весь карьер. Нечего больше их беречь, раз их часы все равно сочтены. А если ускорить аллюр, то, быть может, все-таки удастся догнать похитителей Александра или, по крайней мере, приблизиться к ним.
Уже приступили к осуществлению этого плана, лошадям дали шпоры и они понеслись по берегу, усаженному редкими и чахлыми кустами. Но, к несчастию, характер местности очень скоро переменился. Вместо твердого грунта, образуемого сухими песками и камнями, начались наносные пески, покрытые густой сетью лиан и водяных растений, через которые нельзя было прорваться. Лошади спотыкались и увязали на каждом шагу, они утопали среди этой дикой растительности, а всадники еле удерживались в седле.
— Над нами тяготеет какое-то проклятие! — воскликнул Альбер, чуть не рыдая. Ему казалось, что злой рок преследует его. — Ну-ка, слезайте все! Все равно тут не пройдет ни конный, ни пеший. Лодок у нас нет. А нам необходимо в ближайшие два часа найти какой-нибудь способ спуститься вниз по реке.
— Плот? — спросил Жозеф.
— Я как раз об этом и думал. Леса здесь хватает. И деревья не слишком толстые, они поплывут легко.
— Но чем вы свяжете бревна? — спросил, в свою очередь, миссионер.
— А лианы на что?
— Они непрочны…
— Убьем лошадей. У них шкура крепкая. Сделаем ремни…
— Правильно! В таком случае, скорей за дело!
И оба англичанина вместе с неграми, подбадриваемые своими неустрашимыми спутниками, бросились в заросли и стали валить деревья и подбирать их одно к другому по длине и толщине. Оставалось только скрепить их.
Всех охватило такое лихорадочное усердие, что эта часть работы была выполнена меньше чем за час.
Зуга и бушмен зарезали лошадей, освежевали их, бросили в реку отравленное мясо, а шкуры разрезали на длинные ремни. Никто не думал передохнуть хоть минуту, никто не думал о голоде, который уже давал себя чувствовать, никто не обращал внимания на надвигавшиеся густые тучи, на гулкие раскаты грома, на первые крупные капли дождя. Все работали, как в лихорадке. Стихии разбушевались со всей яростью, которая им свойственна.
Но, несмотря ни на что, плот был сколочен. Однако пуститься в плавание немедленно было бы большой неосторожностью: ночь стала непроницаемо темной, густые тучи повисли на верхушках деревьев. Раскаты грома были оглушительны, и тысячи молний полосовали свинцовую воду реки; буря трепала густые заросли. Дождь превратился в ливень — один из тех ливней, каких жители наших широт и вообразить не могут. Это было нечто такое, как если бы где-то наверху вылетело дно водоема площадью в двадцать пять квадратных миль.
