Легкий ветерок, примерно десять метров в секунду, обдувал гребень, унося поземку далеко за стену Канчунг, небо над головой было ярко-голубым. Сидя на солнце на высоте 8748 метров, одетый в толстый пуховый костюм, одурев от кислородного голодания и совершенно потеряв чувство времени, я не отрывал глаз от «крыши мира». Никто из нас не обратил особого внимания на то, что Анг Дордже и другой шерп из команды Холла, Нгаванг Норбу, сидели позади нас, попивали чай из термоса и, казалось, не спешили идти выше. В конце концов, около 11.40 Бейдлман не выдержал и задал вопрос:
– Эй, Анг Дордже, ты не собираешься закреплять веревки?
– Нет, – недвусмысленно и спокойно сказал Анг Дордже. Возможно, он ответил так потому, что ни одного из шерпов Фишера рядом не было, и никто не мог помочь ему сделать эту работу.
Бейдлман начал волноваться по поводу толпы людей, собиравшейся на Южной вершине, и поэтому настоятельно рекомендовал Харрису и Букрееву самим взяться за провешивание веревок. Услышав его слова, я тут же вызвался помочь им. Бейдлман вытащил связку сорокапятиметровой веревки из своего рюкзака, я забрал другую у Анга Дордже, и в полдень вместе с Букреевым и Харрисом мы принялись закреплять веревки на гребне, ведущем к вершине. Но к тому времени мы потеряли еще один час.
Кислород из баллона на вершине Эвереста совсем не помогает чувствовать себя так, словно находишься на уровне моря. При подъеме от Южной вершины с регулятором, настроенным на поставку чуть меньше двух литров кислорода в минуту, я должен был останавливаться после каждого тяжелого шага и три или четыре раза подряд вдыхать полные легкие воздуха. Потом я делал еще один шаг и снова был вынужден останавливаться, чтобы сделать четыре глубоких вдоха. И это была максимальная скорость, с которой я мог продвигаться.
Поскольку кислородная система поставляла бедную смесь сжатого кислорода и окружающего воздуха, то, пользуясь кислородом на высоте 8840 метров, я чувствовал себя приблизительно так, как на высоте 7900 метров без кислорода. Однако баллонный кислород имел другие преимущества, которые не так просто выразить в количественном измерении.
Поднимаясь по кромке хребта, ведущего к вершине, и вдыхая кислород своими измученными легкими, я наслаждался странным и неожиданным чувством полного спокойствия. Мир за пределами моей резиновой маски был изумительно ярким, но не совсем реальным, словно перед стеклами моих защитных очков замедленно прокручивалось кино.
Я ЧУВСТВОВАЛ СЕБЯ СЛОВНО В НАРКОТИЧЕСКОМ ОПЬЯНЕНИИ, БЕЗ КАКОЙ-ЛИБО СВЯЗИ С ОКРУЖАЮЩИМ МИРОМ И СОВЕРШЕННО ИЗОЛИРОВАННЫМ ОТ ВНЕШНИХ РАЗДРАЖИТЕЛЕЙ. Я ДОЛЖЕН БЫЛ СНОВА И СНОВА НАПОМИНАТЬ СЕБЕ, ЧТО ПО ОБЕ СТОРОНЫ ГРЕБНЯ – ДВУХКИЛОМЕТРОВАЯ ПРОПАСТЬ, ЧТО Я ПОСТАВИЛ НА КАРТУ ВСЕ И МОГУ ПОПЛАТИТЬСЯ ЖИЗНЬЮ ЗА ОДИН-ЕДИНСТВЕННЫЙ НЕПРАВИЛЬНЫЙ ШАГ.
Через полчаса подъема от Южной вершины я прибыл к подножию ступени Хиллари. Это был самый знаменитый участок на всем маршруте восхождения, с двенадцатиметровой, почти вертикальной скалой и устрашающим на вид оледенением, но, как и любой серьезный альпинист, я очень хотел схватиться за конец веревки и первым взойти на ступень. Впрочем, было совершенно ясно, что Букреев, Бейдлман и Харрис испытывают точно такие же чувства, и с моей стороны было наивно надеяться, что они позволят клиенту выйти вперед, взять веревку и укрепить ее для восхождения на ступени.
В конце концов честь подниматься первым на этом участке досталась Букрееву – как старшему проводнику и единственному среди нас, кто уже побывал на Эвересте. Он мастерски справился с этой задачей, в то время как Бейдлман стоял внизу и травил ему веревку.
Однако все шло очень медленно, и пока Букреев осторожно взбирался по гребню ступени, я нервно посматривал на часы и размышлял, когда у меня закончится кислород. Мой первый баллон иссяк на Балконе в 7 утра, и хватило его приблизительно на семь часов. Исходя из этого, я еще на Южной вершине рассчитал, что мой второй баллон закончится около 14.00. Ранее я самонадеянно предполагал, что кислорода мне хватит, чтобы подняться на пик Эвереста и вернуться назад к Южной вершине, где я мог взять третий кислородный баллон. Но сейчас уже было больше 13 часов, и меня начали одолевать серьезные сомнения.
Наверху ступени я поделился этими соображениями с Бейдлманом и спросил, не будет ли он возражать, если я двинусь вперед к вершине и не буду останавливаться, чтобы помочь ему натянуть последний моток веревки вдоль гребня.
– Давай иди, – милостиво разрешил он. – Я разберусь с веревкой сам.
Когда я медленно и с огромным трудом проделывал несколько последних шагов к вершине, у меня было ощущение, что я нахожусь под водой и время замедлилось раза в четыре.
Я оказался наверху небольшого ледяного пятачка, украшенного выброшенным кислородным баллоном и гнутым алюминиевым шестом для топографической съемки. Ленточки священных буддистских флажков яростно хлопали на ветру. Подниматься выше было уже некуда. Далеко внизу, ниже склона, которого я никогда раньше не видел, простиралось до самого горизонта Тибетское плато – необозримое пространство коричневого цвета земли.
Можно предположить, что покорение вершины Эвереста будет сопровождаться волной эйфории. Все-таки наперекор всем стихиям и мучениям я добился того, о чем мечтал с детских лет.
НА САМОМ ЖЕ ДЕЛЕ ВЫЙТИ НА ВЕРШИНУ – ЗНАЧИТ ПРОЙТИ ТОЛЬКО ПОЛОВИНУ ПУТИ. РАДОСТЬ, КОТОРУЮ Я МОГ БЫ ИСПЫТЫВАТЬ, МЕРКЛА ПЕРЕД НЕИЗБЕЖНЫМ ПОНИМАНИЕМ, ЧТО МЕНЯ ЖДЕТ ДЛИННЫЙ И ПОЛНЫЙ ОПАСНОСТЕЙ СПУСК.
Глава 14. Вершина
10 мая 1996 года, 13:12.8848 метров
Не только во время подъема, но и при спуске моя сила воли притупляется. Чем дольше я поднимаюсь, тем менее важной кажется мне цель, тем более безразличным я становлюсь по отношению к самому себе. Внимание рассеивается, память ослабевает. Моя психическая усталость становится сильнее усталости физической. Так приятно сесть и ничего не делать, но это очень опасно. Смерть от изнеможения похожа на смерть от обморожения -и обе являются приятными.
Райнхольд Месснер «Хрустальный горизонт»
![]()
В моем рюкзаке лежало знамя журнала Outside, маленький вымпел, украшенный причудливой ящерицей, которую вышила моя жена Линда, и несколько других сувениров, с которыми я планировал позировать на своих триумфальных снимках. Однако, помня о том, что мой запас кислорода на исходе, я даже не стал ничего вынимать из рюкзака и пробыл на «крыше мира» ровно столько, чтобы быстро сделать четыре снимка Энди Харриса и Анатолия Букреева, которые позировали перед топографическим маркером вершины. Сразу после этого я начал спускаться.
Приблизительно на восемнадцать метров ниже вершины я разминулся с Нилом Бейдлманом и клиентом Фишера Мартином Адамсом, выходившими на пик Эвереста. Обменявшись в честь победы рукопожатием с Нилом, я схватил полную пригоршню мелких камешков с открытого сланцевого пятна, спрятал эти драгоценные сувениры в карман пуховика и поспешил вниз по гребню.
Минутой позже я заметил, что тонкие облака нависли над долинами на юге, закрыв все, кроме самых высоких пиков. Адаме, невысокий, немного взбалмошный техасец, разбогатевший на продаже облигаций во время экономического бума восьмидесятых, был опытным авиапилотом и провел много часов, разглядывая облака из кабины самолета. Позже Адаме рассказал мне, что, дойдя до вершины, он сразу понял, что эти невинные на первый взгляд клубы испарений являлись на самом деле верхушками грозовых облаков.
– Когда смотришь из самолета на верхушки грозовых облаков, – объяснял он, – то первое, что хочется сделать, – это убраться от них куда подальше. Именно так я и поступил.
В отличие от Адамса я не привык рассматривать кучево-дождевые облака с высоты почти 9000 метров и поэтому оставался в полном неведении, что внизу уже началась буря. Вместо этого я был крайне озабочен тем, что у меня кончается кислород.
