устах. И тут Кэтрин заметила перед собой известного театрального критика, который, зажатый толпой, в своей брюзгливой манере беседовал с критиком из конкурирующей газеты.
– Она хороша, – признал Грей. – А ты сам что думаешь, Сол?
– Вполне, – выговорил Иззард уголком рта. – Во всяком случае, оказалась чертовски непослушной кошечкой.
– Ты имеешь в виду по отношению к Брент?
– Разумеется!
– Ха! Брент уже давно на это напрашивалась, Сол.
– Возможно.
– А эта крошка хороша.
– Да, Уолтер, – буркнул Иззард после многозначительной паузы. – Полагаю, что эта крошка действительно хороша. Притом что многие из них начинают с пучка искр, а заканчивают дымом. Но тут дымом не закончится. Нет, сэр. У этой все настоящее – и эмоции, и восприятие. В ее возрасте, в наши дни, у нее всего сполна.
Пресса двинулась дальше, а с нею и двое критиков. И все же слова Иззарда взволновали Кэтрин. Когда ее компания свернула в коридор, ведущий ко входу на сцену, они наткнулись на Мэддена, Бертрама и целую группу зрителей, направлявшихся за кулисы.
В дверях Кэтрин взглянула на Мэддена и с неподдельным энтузиазмом воскликнула:
– Великолепный спектакль, правда же?
– Да, чудесный, – твердо ответил он с той же интонацией. – Даже Бертрам потрясен. Говорит, что ожидал многого, но только не этого.
По его тону и по тому, как он посмотрел на нее, она уловила его настрой. Волна облегчения и печали захлестнула ее. Она знала, что он не отступит от своего слова, данного ей ранее в тот же день, – он признал неоспоримость своих и ее обязательств, он принял ситуацию, как она есть, окончательно и бесповоротно. Перед дверью гримерной Нэнси им на мгновение преградила путь дородная фигура Бертрама. Благодушное выражение на его лице говорило о том, что ничего страшного за дверью не происходит, – вполне обычная реакция артистического темперамента на чрезмерное перенапряжение. Ибо из гримерки в этот триумфальный час Нэнси явственно донеслись ее безудержные рыдания.
Глава 20
На следующее утро Нэнси проснулась с безошибочным осознанием своего успеха. Несколько минут она лежала в полудреме, вдыхая аромат цветов, которые накануне вечером принесли из театра и которые теперь экзотическими купами стояли по всей спальне. Со странным выражением на лице она мысленно перебрала череду образов, которые преподнесла ей память.
Ее почти ошеломило то, что триумф, на который она надеялась и за который боролась, и вправду состоялся. И все же она не позволила себя обмануть. Инстинкт ей говорил, что ее выступление минувшим вечером было лучше, намного лучше всего того, что она когда-либо делала. Возможно, оно даже было великолепным. Но она не ставила себе в заслугу свое достижение. Случись это раньше – и ее тщеславие насладилось бы этим поразительным успехом, но теперь она стала другой. Она прекрасно понимала: все, что она сделала, было следствием ее собственных страданий, потрясения, которое лишило ее подросткового эгоизма и обнажило скрытые стороны души. Прошлой ночью она не играла роль. Впервые в жизни она прожила ее. И теперь с новым смирением она молилась о том, чтобы продолжать так, как начала.
Эти мысли быстро пронеслись у нее в голове, затем, выдавая свое внутреннее состояние лишь слегка сдвинутыми бровями, она медленно приподнялась, достала сигарету из пачки на столике у кровати и задумчиво закурила. Затем она позвонила, чтобы принесли завтрак.
Быстрое и уважительное обслуживание, и без того отличное, теперь было отмечено чуть ли не подобострастием, что дало Нэнси повод, если только она нуждалась в таковом, считать себя отныне важной персоной. Два официанта и горничная сноровисто и бесшумно ворвались в комнату, как будто бы только и ждали, когда их вызовут. Через четыре минуты шторы были подняты, букеты расставлены по местам, и перед Нэнси, которая, опираясь на подушки, просматривала утренние газеты, остановилась чайная тележка с серебряным прибором, белоснежной скатеркой, фруктовым соком со льдом, дымящимся кофе и изысканными бриошами.
Газеты превзошли сами себя в похвалах. Большинство оценивало постановку как лучшую в сезоне, и все были в диком восторге от Нэнси.
Почти сразу же начал трезвонить телефон. Первый звонок был в половине десятого утра от самого Сэма Бертрама, уже окончательно проснувшегося.
– Доброе утро, Нэнси! – раздался в трубке его полный значимости голос. – Надеюсь, ты спала хорошо. – Отечески нежная интонация. Похоже, что, если бы у Берти получалось, он бы заворковал. – Отлично, прекрасно, дитя мое. Ты, конечно, видела утренние газеты?
– Да, мистер Бертрам.
– Тебе они понравились, а?
– Вполне. Спасибо, мистер Бертрам, – быстро ответила Нэнси, устремив взгляд на воображаемую точку в пространстве.
– Что? Ха-ха! Хорошая шутка! «Вполне, спасибо»! О господи, держите меня! – Бертрам раскатисто расхохотался, затем снова стал серьезным. – Теперь послушай меня, Нэнси. Ты добилась своего, и ты это знаешь. Ты добилась довольно заметного успеха. А теперь вот что. Я все это докручу. Твоя роль будет дописана, расширена. Утром мне нужно в театр, но потом я загляну к тебе – пригласить на обед. Только запомни одну вещь. Важную-преважную. Ты меня слушаешь своими маленькими ушками-ракушками? Хорошо! В случае если к тебе начнут приставать с разными предложениями и тому подобными вещами, не подписывай без меня никаких контрактов. Поняла? Ничего не подписывай, не посоветовавшись со мной. А пока до встречи. Увидимся в час дня.
Когда Нэнси повесила трубку, на ее губах обозначилась необычная гримаска отчужденности, которая тут же исчезла, как только послышался шум за дверью. Так что вошедшая Кэтрин увидела перед собой привычную яркую Нэнси, собранную, как всегда. Нэнси встретила Кэтрин ответным поцелуем и живо отреагировала на ее вопрос:
– Да, конечно, я хорошо спала, Кэтрин, дорогая. А чего ты ожидала? Бессонных мук? О, пожалуйста, сделай милость, ответь на звонок. Это будет продолжаться все утро – предложения бесплатных духов, пудры для лица и сфотографироваться на всей Пятой авеню.
Кэтрин сняла трубку, послушала, затем прикрыла ее рукой.
– Это мадам Лил Йен с Пятьдесят седьмой улицы, – сказала она Нэнси. – Ты знаешь…
– Допустим, знаю, – оборвала ее Нэнси. – Назначь ей встречу, дорогая, скажем, в четыре пополудни. Скажи ей, что мадам, то есть я, будет рада прорекламировать любое из ее последних кондитерских изделий.
Передав сообщение, Кэтрин присела на край кровати и посмотрела на Нэнси, причем в ее темных глазах мелькнула искорка усмешки.
– Ты классный контрагент, – заявила она наконец. – Разве ты не чувствуешь безумное возбуждение?
Нэнси, допив остатки фруктового сока, покачала головой, подкрепив свое отрицание синхронным покачиванием стакана и взглядом широко открытых глаз, устремленных поверх него на Кэтрин. В позе мудрой искушенности она выглядела идеально.
– Ну и что? Я
